Московская зима Гурова: продолжение «Дамы с собачкой» | Continuación Clásica

Они простили друг другу то, чего стыдились в своём прошлом, прощали всё в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих. Прежде, в грустные минуты, он успокаивал себя всякими рассуждениями, какие только приходили ему в голову, теперь же ему было не до рассуждений, он чувствовал глубокое сострадание, хотел быть искренним, нежным. И казалось, что ещё немного — и решение будет найдено, и тогда начнётся новая, прекрасная жизнь.

В Москве уже стояли морозы. Гуров, выходя из банка, поднял воротник пальто и подумал, что надо бы купить новые калоши — старые промокали. Мысль эта была совершенно обыкновенная, и он сам удивился, что думает именно о калошах, когда через два часа ему предстояло увидеть Анну Сергеевну.

Они встречались теперь два раза в месяц. Она приезжала из С., останавливалась в гостинице «Славянский базар» и посылала ему записку с посыльным. Записки были всегда одинаковые: «Я здесь. Приходите». Без подписи. Он узнавал её почерк — крупный, неровный, с наклоном вправо — и каждый раз, вскрывая конверт, чувствовал то же самое: быстрое, неприятное сердцебиение, как перед экзаменом.

В этот раз он пришёл раньше назначенного. Номер был на третьем этаже, маленький, с серыми обоями и запахом пыли, который не выветривался ни зимой, ни летом. На столе стоял остывший чайник. Анна Сергеевна сидела у окна в сером платье и смотрела на улицу. Когда он вошёл, она обернулась, и лицо её — бледное, с тёмными кругами под глазами — дрогнуло, но она не встала ему навстречу, не бросилась к нему, как бывало прежде. Она только сказала:

— Вы рано.

— Да, — ответил он. — Немного рано.

Он сел в кресло напротив. Между ними стоял стол с чайником, и этот стол казался шире, чем был на самом деле. Молчание длилось минуту или две — впрочем, кто считал? — и эти минуты были наполнены чем-то таким, для чего нет простых слов, — не тоской, не радостью, а тем промежуточным чувством, которое бывает у людей, слишком хорошо знающих друг друга и слишком мало знающих, что с этим делать.

— Как дорога? — спросил Гуров.

— Холодно было. В вагоне совсем не топили.

Она говорила спокойно, но он заметил, что руки её, лежавшие на коленях, были сжаты. Он знал эту её привычку — сжимать пальцы, когда ей трудно, — как знал и многое другое: что она любит чай с лимоном, что у неё мёрзнут ноги, что по утрам она плачет, а потом умывается холодной водой и делает вид, что ничего не было.

— Вам нехорошо? — спросил он.

— Нет. То есть... нет, всё хорошо. Просто устала от дороги.

Она не устала от дороги. Он это понимал. И она понимала, что он понимает. Но они оба говорили о дороге, о погоде, о морозах — потому что настоящий разговор, тот, ради которого она ехала шестнадцать часов в промёрзшем вагоне, был слишком тяжёл, и они оба, не сговариваясь, оттягивали его начало.

Гуров встал и подошёл к окну. Внизу, по Никольской, ехал извозчик. Лошадь шла медленно, и пар от её дыхания клубился в морозном воздухе. На тротуаре мальчишка продавал газеты, и его тонкий голос доносился сквозь стекло, невнятный, как голос из другого мира.

— Дмитрий Дмитриевич, — сказала Анна Сергеевна.

Он обернулся. Она редко называла его по имени-отчеству, обычно говорила просто «вы», и это обращение, такое формальное, прозвучало как предупреждение.

— Дмитрий Дмитриевич, я хочу вам сказать одну вещь.

Он подождал.

— Мой муж... он знает.

Гуров сел обратно в кресло. Медленно. Как садится человек, у которого вдруг заболела спина.

— Знает что именно? — спросил он, и сам услышал, как глупо это прозвучало.

— Что я езжу в Москву. Не к зубному врачу.

Она подняла на него глаза, и в этих глазах он увидел не страх — нет, — а что-то похожее на облегчение. Так смотрит человек, который долго нёс тяжёлую вещь и наконец поставил её на землю — пусть неудачно, пусть не там, где нужно, но поставил.

— И что он?.. — начал Гуров.

— Ничего. Он ничего не сказал. Вот что самое ужасное — он ничего не сказал. Посмотрел на меня и вышел из комнаты.

Гуров молчал. За стеной кто-то играл на рояле — неумело, спотыкаясь, с фальшивыми нотами, — и именно эти неловкие звуки казались единственным, что было настоящим в этой комнате, в этом разговоре, во всей этой истории.

Он протянул руку через стол и взял её ладонь. Ладонь была холодная.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он.

И оба они знали, что ничего не придумают. Что всё останется как есть — невозможно, мучительно, неразрешимо, — потому что для их положения не существует решения, как не существует решения для некоторых математических задач, которые учёные называют неразрешимыми, а обыкновенные люди называют просто — жизнью.

За окном темнело. Фонарщик зажёг фонарь на углу, и жёлтый свет лёг на мостовую, на снег, на проезжающие сани. Откуда-то донёсся колокольный звон — густой, медленный, — и Анна Сергеевна перекрестилась, машинально, по привычке, даже не заметив этого.

Они просидели так до полной темноты, не зажигая огня. Потом Гуров встал, надел пальто и сказал:

— Я приду завтра.

— Хорошо, — ответила она.

Он вышел на улицу. Мороз усилился. Снег скрипел под ногами с тем сухим, резким звуком, который бывает только в сильные холода. Гуров поднял воротник и пошёл по Никольской к Кузнецкому мосту. Он шёл быстро, не оглядываясь, и думал о том, что завтра нужно непременно купить новые калоши.