Молоточек семнадцатой клавиши

Рояль не умеет врать. Врут люди. А инструмент только повторяет за ними — нота в ноту, без выражения лица, как эхо в пустом подъезде.

Сорок один год я хожу по чужим квартирам с камертоном и войлочным чехольчиком, где лежат ключ, клинья да мутеры. Марк Осипович, настройщик. На Васильевском меня знает всякий, у кого дома стоит хоть что-нибудь с клавишами. Слух — и хлеб мой, и проклятие. В трамвае я за квартал слышу, как визжит несмазанная букса; слышу, что у соседа снизу подтекает бачок — и подтекает, между прочим, на полтона выше положенного. Покойница-жена говорила: Марк, ты живешь ушами вперед.

Вот уши меня и завели.

Позвонила племянница. Голос ровный, деловой — такой бывает у тех, кто уже все для себя решил. Аделаида Карловна, тетушка, преставилась. Сердце. Нужно, дескать, привести рояль в порядок перед продажей. «Вы же ее настраивали, помните инструмент?» Помнил. «Бехштейн», кабинетный, черный, с теплым, чуть матовым звуком — я касался его последний раз позапрошлой весной.

Квартира на Седьмой линии. Коммуналка на три комнаты, коридор с велосипедом на стене и вечным запахом чужих щей. Аделаида Карловна давала уроки лет пятьдесят; пол-Острова прошло через ее гаммы. Строгая была старуха. Прямая, как спинка венского стула.

Меня встретила племянница — Рита. Молодая, лаковые ногти, сумочка через плечо. И держалась не как в доме, где неделю назад лежал покойник, а как в конторе, куда зашла оформить бумагу.

— Умерла прямо за роялем, — сказала она и вздохнула ровно на положенную длину вздоха. — Играла себе, играла, и вот. Соседка снизу, Клавдия Петровна, слышала — в девять вечера еще ноктюрн выводила. А утром Петр Саныч, жилец наш, нашел ее уже холодную.

Петр Саныч выглянул из своей комнаты — помятый, с тем особым землистым лицом, какое бывает у людей, давно живущих не в ладу с бутылкой. Посмотрел исподлобья, кивнул и скрылся. Рита понизила голос:

— Он тетушке денег был должен. И последний, кто ее видел. Милиция уже с ним говорила. Сами понимаете...

Понимал. Слишком гладко понимал. Когда тебе торопливо суют в руки готового виноватого, поневоле начинаешь щупать швы.

Я снял чехол.

Пыль. Ровный, нетронутый слой пыли на крышке клавиатуры — фильдеке, как мы говорим. Тонкий, серый, домашний. Такой копится дней за десять, не меньше. Я провел пальцем — борозда легла чистая, единственная. Никто эту крышку не открывал давно. А раз крышка закрыта, то и клавиш никто не касался.

— Значит, в девять вечера играла? — спросил я как бы между прочим.

— Клавдия Петровна божится. Ноктюрн Шопена, тот самый, ми-бемоль. Тетушка его каждый вечер.

Я поднял крышку. Открыл верхнюю деку. И услышал — нет, сначала увидел, а потом уже как будто услышал ту тишину, которой быть не должно.

Семнадцатая клавиша от края. Ре-диез малой октавы. Струна лопнула. Не вчера лопнула — на изломе ржавчина, рыжая, застарелая, недели три, а то и месяц. Молоточек бил в пустоту. А в том самом ноктюрне ми-бемоль, девятом, эта нота ходит через такт — левая рука ее берет снова и снова, это несущая опора всей вещи. Сыграй его на этом рояле — и каждые несколько секунд будет глухой провал, дыра в мелодии. Такое не пропустишь. Такое и глухой заметит.

Значит, в девять вечера на этом инструменте ноктюрн не звучал. Не мог.

А Клавдия Петровна его слышала. Ясно, отчетливо, «как всегда».

Я сел на банкетку и стал думать, глядя на клавиши цвета старой кости. Кофе бы сейчас. Впрочем, черт с ним, с кофе.

Если крышка неделю закрыта и струна давно мертва — покойница играла в последний раз задолго до своей смерти. А музыка, что плыла по подъезду в девять вечера, шла не из-под ее пальцев. Откуда тогда?

Ответ стоял в углу, у окна. Радиола. Ламповая, «Ригонда», с откинутой крышкой. А на диске — пластинка. Я подошел. Шопен, ноктюрны, фабрика «Мелодия». Пластинка лежала на вертушке, снятая с завода, готовая, будто ее только что слушали. Рядом — конверт. И на конверте, в углу, приклеен ярлычок комиссионного магазина с ценой и синей печатью. Тетушка такими не пользовалась — у нее все было довоенное, с ятями на этикетках. Эту принесли недавно. Кто-то принес.

Теперь все встало в ряд, тихо и страшно, как костяшки на счетах.

Аделаида Карловна умерла не в девять вечера. Она умерла раньше — днем. А в девять кто-то завел радиолу, поставил тот самый ноктюрн погромче и вышел на площадку, чтобы услышала соседка снизу. Чтобы весь дом запомнил: старуха играла до девяти, живехонька. Потом пластинку сняли, а забрать — забыли или не успели. Мелочь. Но в моем деле именно мелочи не строят.

Зачем? Затем, что тот, кто сдвигал время смерти на вечер, себе на вечер и готовил алиби. А днем его в квартире быть не должно было. Днем он тут был.

Я вспомнил слова Риты — слишком уж кстати она подсунула мне пьяного жильца. И вспомнил другое: за все время она ни разу не сказала «нашли», все «Петр Саныч нашел». Себя старательно держала в стороне.

Но радиолу заводил не племянницын голос из-за города. Радиолу заводили руки, которые были здесь в девять.

В дверь заглянула она — Клавдия Петровна. Дородная, в халате, с той услужливой готовностью, с какой иные соседи спешат все рассказать раньше, чем спросишь.

— Играла, играла до девяти, я как сейчас помню, ноктюрн выводила, — затараторила она с порога, хотя я ни о чем не спрашивал. — А комнатка-то освободилась, слышали? Сынок у меня женится, тесно нам...

Вот оно. Струна дрогнула — та, что во мне.

Ключи от тетушкиной комнаты у нее были — цветы поливала, кота кормила. Мотив — двенадцать квадратных метров для молодоженов, в коммуналке цена такому метру — жизнь. Она была здесь днем. Она принесла из комиссионки пластинку — точную копию того, что старуха играла каждый вечер. Она же в девять и «услышала» — сама себе свидетель, чтоб отвести время на вечер, когда ее видели во дворе с бельем. А чужого пьянчужку подставила заодно с Ритой, не сговариваясь, — просто им обоим он был удобен.

Я ничего ей не сказал. Что скажешь? Я всего лишь настройщик.

Я дописал в квитанции: «Струна ре-диез малой октавы лопнула ориентировочно месяц назад, окисел на изломе. Инструмент к игре частично непригоден». Подписал. Отдал копию Рите, а вторую — тому усталому лейтенанту, что через день пришел дослушать историю про пьяного жильца.

Лейтенант читал квитанцию долго. Потом поднял глаза. Молодой, но не глупый — по глазам видно, что тоже услышал ту дыру в такте.

— Значит, ноктюрн играть не могли, — сказал он тихо. — А соседка слышала.

— Слышала, — согласился я. — Только рояль тут ни при чем. Спросите про пластинку из комиссионного. И про то, кому в этой квартире стало тесно.

На улице падал мокрый снег и таял, не долетая до фонарей. Я шел к трамваю и слушал город: буксу за квартал, чей-то бачок на полтона выше, воду в водостоке. Все звучало как надо. Все, кроме одной тишины, которую я уже никогда не сумею забыть, — тишины на месте ноты, которую кто-то очень хотел услышать. И услышал. С пластинки.