Метеоролог Диксона

На Диксоне я метеоролог. Двадцать пятый год. Полярная станция на берегу Карского моря, ближайший крупный населенный пункт — Дудинка, до нее больше пятисот километров. Если по карте — крайняя северная точка континентальной части России. На самом деле — край мира.

Меня зовут Игорь. Сорок восемь лет. Из Архангельска, оттуда же закончил гидромет. Потом — пятнадцать лет ходил с экспедициями, потом осел тут. Семья на материке: жена в Архангельске, дочь в Питере, учится на лингвиста. Я их вижу полтора месяца в году.

Зимняя смена у нас — двое. Я и Митя. Митя — мой напарник на этот сезон, двадцати двух лет, парень из Норильска, после техникума. Толковый, тихий, не пьет. С такими хорошо в зимовку.

Работаем по графику: каждые три часа — метеосводка. Температура, давление, скорость ветра, видимость, осадки. Закодированные группы цифр, передаем по радио в гидрометцентр. Это рутина. Сорок лет одна и та же. Меняется только погода.

Зимой Диксон — это полярная ночь, минус сорок, ветер пятнадцать метров. Снег летит горизонтально и скрипит на зубах, если открыть рот. Мы на улицу выходим только для замеров — на пятнадцать минут, потом обратно в станцию.

Внутри — тепло. Печь, чайник, старое радио, библиотека из ста двадцати книг (читал каждую по три раза), запасы тушенки и круп на восемь месяцев. Жизнь.

Я люблю эту тишину. Серьезно. Когда привыкнешь к ветру — это самое тихое место на свете.

В декабре, в среду, в три ноль три ночи, я закончил передавать очередную сводку. Эфир закрыл. Поставил чайник.

И тут — из приемника.

Эфир открыли снова. Не я.

Голос. Хриплый, мужской. Молодой.

«Диксон, КП. Передаю метеосводку. Время — три ноль три. Координаты — семьдесят три градуса тридцать минут северной, восемьдесят градусов тридцать четыре минуты восточной. Температура минус сорок один. Ветер северо-западный двенадцать. Облачность переменная. Видимость два километра. Конец передачи».

Я замер.

Это были наши координаты. Наш позывной — КП (Карское Полярная). Наши данные за минуту до того, как я их передал.

Только голос был не мой.

Я нажал кнопку.

«Диксон, КП. Кто на связи? Кто передал сводку?»

Тишина. Эфир закрыт.

Я позвал Митю.

Митя пришел из спальной. Сонный.

«Игорь Михалыч, чего?»

Я объяснил.

Митя пощелкал по приемнику.

«Может, кто-то ваши коды знает. Случается. Радиолюбители».

«Точно мои? И точно мои данные?»

Митя пожал плечами.

Я сел.

Я сорок лет в гидромете. Сводки чужие я отличаю сразу. Это были мои. Слово в слово. Только проговоренные до того, как я их в эфир дал.

Я списал на усталость. Часовая разница, недосып, что угодно.

Через три часа — следующая сводка. Я ее передал.

В три ноль три ночи следующих суток — снова.

Тот же голос. Те же данные. Минута в минуту до моей передачи.

Третьи сутки — то же.

Я записал на диктофон.

На четвертые сутки я связался с Дудинкой. Объяснил.

Диспетчер на той стороне помолчал. Потом сказал:

«Игорь Михалыч. Я в этом году слышу такую историю шестой раз. Все полярки. От Чукотки до Карского. Все жалуются на двойников в эфире. Передают сводки до них. Совпадают со словом».

«И что?»

«А ничего, — сказал диспетчер. — Не знаем, что. Не отвечайте им. И не записывайте — некоторые записывают, потом ездят с этим к начальству, начальство ругается. У нас тут официальной версии нет, но негласно — игнорируйте. Дальше живите».

Я положил трубку.

Вечером Митя предложил отметить — у нас оставался декабрьский Новый год. Достали тушенку, поставили чайник, разогрели гречку. Из радио — у нас старый «ВЭФ-202» — тихо ловилось:

«Я был у трона, я слышал стон,
Тутанхамон, Тутанхамон...»

Наутилус. Я их с восьмидесятых слушаю — у меня в кассетной куче дома, в Архангельске, полтора десятка их.

Мы выпили чаю. Митя ушел спать.

Я остался у приемника.

В три ноль три я открыл эфир. Решил эксперимент.

Не передавал сводку.

Ждал.

В три ноль четыре в эфир пришел голос.

«Диксон, КП. Передаю метеосводку. Время — три ноль четыре. Координаты — семьдесят три градуса тридцать минут северной, восемьдесят градусов тридцать четыре минуты восточной. Температура минус сорок два. Ветер северный десять. Видимость один километр. Конец передачи».

Я еще ничего не передавал.

Я вышел из станции. Натянул анорак. Спустился к будке термометров. Посмотрел приборы.

Минус сорок два. Ветер северный, десять.

Как он сказал.

Я вернулся в станцию.

Сел.

Принял решение. Никогда больше не передавать сводки в три ноль три. Только в три ноль два или в три ноль четыре. Сместить смену.

Я так и делаю.

Но иногда, в три ноль три, в эфире раздается голос. Он передает мою сводку, как будто я ее передал.

Я слушаю.

С каждой неделей голос звучит чуть устаее. Хрипит больше. Старше.

Я начинаю узнавать его.

Это мой голос.

Мой голос десять лет спустя.

Я не знаю, где он сидит. Может быть, на том же Диксоне, через десять лет. Может быть, нигде.

Но он передает сводки до меня. Зимует. Один, без Мити.

Митя в его эфире не упомянут.

Я об этом стараюсь не думать.

Но иногда смотрю на Митю — спит, дышит ровно, моложе меня вдвое — и думаю: а в его смене что слышно?

Митя ничего не говорит.

И это меня пугает больше всего.