Место, или Как я в трамвае в благородного играл

Есть на свете люди, которые садятся в трамвай, чтобы доехать. А я, к несчастью моему, садился, чтобы показать себя человеком тонкого воспитания. Разница вроде пустячная. А обошлась она мне, братцы, в целое состояние: шляпы лишился, две версты по грязи отмерил и, что всего горше, сам себя уважать перестал.

Дело было в четверг, под вечер. Еду я из конторы, вагон набит — селедки в бочке и те, я думаю, попросторнее лежат. Стою, вишу на ремне, качает меня, как маятник в стенных часах: туда-сюда, туда-сюда. Духота. Шляпу я снял, держу на отлете.

И вдруг — счастье.

Напротив приказчик поднялся, к дверям полез, и подо мной, можно сказать, образовалось место. Пустое, теплое, чужим задом нагретое, но уже как бы мое. Сел я. Шляпу пристроил рядом, на скамью, чтоб не мять. Газетку развернул. Ногу на ногу — с тем особым, знаете, достоинством, с каким сидит человек, у которого место есть, а у ближнего его — нету.

Хорошо.

И только я это расположился по-барски, как у Гостиного входит дама. В шляпке с птицей — с целой, я вам скажу, вороной на боку. Немолодая. Но и не то чтоб реликвия — так, серединка на половинку, из тех неудобных особ, про которых не разберешь: вставать перед ней или сидеть. А в этом-то, братцы мои, вся и заковыка. Вся человеческая трагедия — в этом «не разберешь».

Совесть во мне завозилась. Как таракан за обоями: не видать его, а скребет.

«Сиди, — шепчет один голос, разумный. — Ты билет брал? Брал. Пятачок платил? Платил. Сиди и не рыпайся».

«Встань, — гудит другой, благородный, из живота. — Ты кто — хам или человек при манишке?»

Победил, как водится, тот, что из живота.

Поднимаюсь. Да не просто, а с разворотом, с полупоклоном, и голос у меня выходит на весь вагон — бархатный, сдобный, дьяконский: «Сударыня! Прошу покорно. Место».

Вагон затих. Даже колеса, кажется, поехали тише — послушать.

А дама глянула на меня так, будто я ей не скамейку уступил, а сказал непристойность при всем честном народе. «Благодарю, — цедит сквозь птицу. — Я выхожу через одну». И не садится. Стоит. Из принципу.

И вот оно, место. Пустое. Теплое. Мое. Между нами двоими висит, как приданое, от которого оба отреклись. И весь вагон на него косится — молча, жадно, как коты на забытую сметану.

Долго ли думать голодному коту?

Откуда ни возьмись — юркий гражданин в клетчатом пальтеце. Не то студент, не то приказчик, не то шут его знает кто. Шмыг мимо локтя — и сел. В мое. Развалился, ножку на ножку закинул, газетку раскрыл — мою же, барскую, позу перенял, каналья! — и в окошко глядит с таким видом, будто он на этой скамье от сотворения мира прописан.

А под ним, братцы… под ним моя шляпа.

Я и рта раскрыть не успел. Сунуться бы: «Позвольте, милостивый государь, вы на моем головном уборе изволите сидеть». Да гордость. Гордость, будь она неладна. При даме-то, при птице этой вороньей — да разве станешь из-под чужого зада шляпу тянуть? Это уж не благородство, это балаган.

Смолчал.

Дама тем временем вышла. Через одну, как и грозилась. Унесла свою ворону в мокрый вечер и даже не кивнула — совесть у нее была чиста, я полагаю, как манишка у покойника.

А я остался. Стоять. Над клетчатым, который в моем тепле пригрелся, на моей шляпе сидит и — подлец — носом уже посапывает.

Тут бы и делу конец. Да не тут-то было.

На следующей входит старушка. Настоящая. Без обмана. Такая, что перед ней и камень встанет. И весь вагон — весь, я вам говорю, до последнего человека — поворачивается ко мне. Потому что я теперь кто? Я теперь «тот самый, который уступает». Меня уже назначили. Заочно, без моего согласия — как у нас все хорошее и назначается.

А мне и уступить нечего! Место мое подо мною уплыло, шляпа моя под чужим седоком, сам я на ремне вишу, как окорок в лавке. И смотрят. Ждут. Тридцать пар глаз ждут от меня подвига, которого я физически, по причине отсутствия скамьи, совершить не могу.

Кондуктор — и тот обернулся. «Передавайте, — говорит, — за проезд». А смотрит: ну? благородный? где твое благородство-то?

И я не выдержал.

На первой же остановке — а до моей было еще две — я протолкался к дверям и выскочил. В дождь. В грязь. Без шляпы, простоволосый, как беглый из острога. Лишь бы прочь от этих глаз, от этой скамьи, от собственной моей, из живота, доброты.

Иду пешком. Дождь за шиворот. Две версты.

И тут меня нагоняет мой же трамвай. Медленно так плывет, светится, теплый. И в окошке — он. Клетчатый. Сидит на моем месте, на моей шляпе… нет, вру. Не на шляпе.

Шляпа — на нем.

Напялил, шельмец, мой котелок по самые брови и, узнавши меня в окне, приподнял его — двумя пальчиками, вежливенько — и кивнул. Мне. Благодарит.

За место. За шляпу. За науку.

Так я, братцы, в тот вечер и уразумел, что благородство — оно вроде трамвая: покуда стоишь да раздумываешь, уступить или нет, — оно уж уехало. И шляпу твою увезло.