Маяковскому — 133: что скрыли о поэте, орущем стихи в лицо эпохе

Сто тридцать три года назад, 19 июля 1893 года, в грузинском посёлке Багдади родился мальчик, который вырастет и будет орать стихи с эстрады так, что у слушателей в задних рядах звенело в ушах. Не метафора. Современники — Шкловский, Катаев, десятки других — вспоминали: голос у него был как труба, а лёгкие как кузнечные мехи. Обычный человек столько не выдержит.

Отец — лесничий. Семья простая, провинциальная, без всяких намёков на литературу. И вот загадка номер один, над которой бьются биографы: как из тихого грузинского захолустья вырос человек, который через двадцать лет перевернёт русскую поэзию с ног на голову — а потом ещё и попинает её самогом, для верности.

В Москве было Училище живописи, ваяния и зодчества. Оттуда его выгнали — не за отсутствие таланта, а за политику: подростком он уже состоял в большевистском кружке, распространял листовки, попал в Бутырку. Одиночная камера, восемнадцать лет, читает запоем всё, что достанут надзиратели. Именно там, если верить его собственным воспоминаниям, он и понял главное: слово может бить, как кулак. Просто нужно знать, куда бить.

Потом — футуристы. Жёлтая кофта, скандальные выступления, знаменитая пощёчина общественному вкусу (буквально — так называлась их программная брошюра). Публика на эти вечера шла как на цирк с медведями: посмотреть на дикарей. А уходила ошарашенная — потому что дикари оказывались умнее и злее любого профессора словесности.

В 1915-м он пишет поэму, которую сначала хотел назвать «Тринадцатый апостол». Цензура такое название, разумеется, не пропустила бы — с апостолами шутки плохи даже в предреволюционной России. Название «Облако в штанах» предложил Давид Бурлюк. Странное сочетание, правда? Что-то воздушное и что-то абсурдно-приземлённое одновременно. Но именно в этом контрасте — весь Маяковский: гигант, который влюблён и от этого раздавлен, орёт о своей боли на весь мир, но одновременно стесняется её, прячет за гротеском.

«Долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию» — четыре крика поэмы. Ничего скромнее у него не выходило в принципе.

Дальше революция. И тут многие ждут, что сейчас начнётся рассказ про поэта, который продался режиму. Ждут зря — было сложнее. Маяковский не продавался, он верил. Искренне, до фанатизма писал агитки для РОСТА, сочинял рекламные слоганы для государственных магазинов («Нигде кроме, как в Моссельпроме» — это, между прочим, тоже он, и работал не хуже любого современного копирайтера). Многие снобы от литературы морщились: как, тот самый гений «Облака» — и рекламные ролики? А ему было плевать на снобов. Он считал, что поэзия должна работать, а не пылиться в шкафу для избранных.

Теперь про личное — а куда без него. 1922 год, Лиля Брик. Отношения на троих с её мужем Осипом, ключ от квартиры Бриков, который Маяковский носил на груди как медаль и как приговор одновременно. В 1923-м, в разгар очередного разрыва, он два месяца сидит в номере гостиницы и пишет поэму «Про это». Никого не впускает. Просит Лилю не показываться — сказал, что иначе не сможет закончить.

Поэма получилась странной, разорванной, с прыжками из бытовой сцены в фантасмагорию — там и медведь на льдине, и человек, стреляющийся из ревности, и телефонные звонки в никуда. Критики тогда пожимали плечами: где здесь революционный пафос, товарищ Маяковский? А пафоса там и не было. Было живое, орущее, некрасивое в своей откровенности признание: гигант тоже плачет от того, что его не любят так, как ему нужно.

Влияние этого человека на литературу — отдельный разговор, и коротким он не будет при всём желании. Лесенка, которую он рубил строку на ступеньки, — приём, без которого сегодня невозможно представить ни один слэм-поэт на open-mic вечере. Рифмы неточные, ломаные, режущие слух специально — потому что гладкость, по его мнению, усыпляет. Брехт признавался в долгу перед его драматургией. Советский плакат целиком вырос из его агитационных текстов. А ритмика современного русского рэпа — если приглядеться честно, а не для красного словца, — тянется корнями именно туда, в лесенку и рубленую строку двадцатых годов.

14 апреля 1930 года Маяковский застрелился в своей комнате на Лубянском проезде. В предсмертной записке — строчки, которые он писал ещё двумя годами раньше: «Любовная лодка разбилась о быт». Причины до сих пор спорны: травля со стороны РАППа, провал выставки «20 лет работы», разрыв с Вероникой Полонской в то самое утро. Однозначного ответа нет и, видимо, уже не будет.

Что остаётся сегодня, спустя 133 года после его рождения? Остаётся голос — тот самый, труба вместо голосовых связок, — который до сих пор не даёт спокойно читать стихи вслух. Попробуйте прочитать «Облако в штанах» шёпотом. Не получится. Он написан так, что либо орёшь, либо не читаешь вообще.