МастерШеф Ламанчский: «Санчо, этот блендер — великан! В атаку!»

СТУДИЯ. Пятая камера. Табло: «ЗОЛОТАЯ ПОЛОВНИК — ПОЛУФИНАЛ».

ВЕДУЩИЙ (в объектив, бодро): Шестьдесят минут. Одна птица. Никакой жалости. Сегодня наши участники готовят авторское блюдо из курицы — и, поверьте, кому-то из них сегодня очень, очень не поздоровится.

Он еще не знал, насколько.

На кухню №4 входит участник. Фартук с логотипом канала натянут поверх — так, стоп, поверх чего? Оператор наезжает. Поверх ржавого нагрудника. Настоящего. С вмятиной на груди, будто по нему когда-то заехали копьем; собственно, так и было.

ВЕДУЩИЙ: Представьтесь, пожалуйста.

УЧАСТНИК (голосом человека, объявляющего крестовый поход): Алонсо Кихано. Впрочем, для кухни — Дон Кихот Ламанчский, странствующий гастроном и защитник всех недожаренных.

Пауза. Где-то на площадке упала ложка.

За его спиной семенит второй. Низенький, круглый, в бандане, с лицом человека, которому обещали премию. Это Санчо Панса, су-шеф. По контракту.

САНЧО (шепотом, в петличку): Мне сказали — реалити про еду. Про еду, понимаете? Никто не говорил про великанов. Я вешу как два таких Кихано, я хочу спокойно нарезать лук и получить свои деньги.

— Время пошло! — рявкнул ведущий.

И тут началось.

Дон Кихот обвел кухню взглядом полководца. Плита — крепость. Пароконвектомат — темница. А в углу, поблескивая нержавейкой, гудел на холостом ходу промышленный планетарный миксер. Большой. С крюком-насадкой, медленно, лениво поворачивающимся в чаше.

Он замер.

— Санчо. Ты видишь то же, что и я?

— Я вижу миксер, дон. Хороший. Профессиональный. Давайте на нем взобьем белки для панировки, и я вас умоляю —

— Это не миксер. — Голос рыцаря упал до трагического баса. — Это Бриарей, стоглавый великан кухонь. Гляди, как ворочает он своей чудовищной дланью, замышляя недоброе против честных поваров. Он взбивает не тесто — он взбивает погибель.

Санчо закрыл лицо перчаткой.

Судьи переглянулись. Их было трое. Мадам Дульсинея — да-да, шеф-кондитер, которую он тут же назначил дамой сердца, хотя видел впервые и она об этом не подозревала. Рядом — суровый бренд-шеф с татуировкой ножа на предплечье. И критик из газеты, тот вообще пришел поесть и написать гадость.

МАДАМ-СУДЬЯ (в блокнот, вслух): Курица у него горит. Он даже не достал курицу.

А он и не собирался. Схватив вместо шпаги двухметровую поварешку-мешалку для котла — где он ее только нашел, на площадке таких не держат — Дон Кихот пошел на миксер.

— За честь недожаренных! За Дульсинею Тобосскую! А-а-а!

Бум.

Поварешка вошла в чашу миксера. Крюк, честно исполнявший свою механическую судьбу, поймал деревянную рукоять — и закрутил. Быстро. Очень быстро. Мешалка вырвалась, крутанулась пропеллером и снесла со стола три яйца, пакет муки и, что обиднее всего, чужую идеально выпеченную фокаччу с соседней кухни.

Мука поднялась столбом. Белое облако. Тишина; потом — кашель по всей студии.

Из облака, весь седой от муки, вышел рыцарь. Торжественный. Отряхивающийся. Довольный, как кот, укравший сметану (кстати, где-то за декорациями действительно кто-то украл сметану, но это отдельная история).

— Я ранил его, Санчо. Гляди — он истекает белой кровью.

— Это мука, дон. Это. Была. Наша. Мука. На панировку. Теперь я запанирую только свое отчаяние.

ВЕДУЩИЙ (сквозь кашель): Осталось сорок минут! У кого-нибудь тут вообще готовится еда?!

Санчо решил спасать что можно. Пока хозяин добивал воображаемого великана — теперь миксер был официально повержен, выключен из розетки и, по версии рыцаря, «молил о пощаде», — су-шеф метнулся к плите. Достал ту самую забытую курицу. Обугленную с одного бока, сырую с другого; философское блюдо, сказал бы критик.

Впрочем, у Санчо руки росли откуда надо. Быстрый маринад: чеснок, лимон, тимьян — сорвал прямо с декоративного горшка на столе судей, простите, мадам. Срезал горелое. Разделал грудку. Обжарил на сумасшедшем огне. Соус — из того, что уцелело: сливки, каперсы, ложка того самого миксерного крема, который каким-то чудом остался в чаше.

Пахло. Впервые за весь эфир — пахло вкусно.

А Дон Кихот в это время вел переговоры о капитуляции с холодильником (он принял его за замок мавританского князя) и требовал выдать пленную принцессу — то есть, судя по жесту, ветчину с нижней полки.

— Три. Две. Одна. Ножи вниз! — крикнул ведущий.

Санчо выдохнул. На тарелке лежало нечто. Курица под белым соусом, крошка обугленного как «пепел прованских трав» (он так и назвал, гений), веточка ворованного тимьяна.

Дегустация.

Бренд-шеф с татуировкой попробовал. Жевал долго. Молча. Опасно.

БРЕНД-ШЕФ: Курица — на удивление сочная. Соус — умный. Кислотность вытягивает жир. Кто это готовил?

— Он! — хором. Санчо ткнул в себя. Дон Кихот ткнул в себя же, хотя не приготовил ничего, кроме хаоса.

МАДАМ-СУДЬЯ (Дульсинея): А зачем вы уничтожили наш миксер, простите?

Дон Кихот преклонил колено. Прямо в муку.

— Прекрасная сеньора, я сразил чудовище, что грозило вашей кухне. Если история несправедливо назовет его «бытовой техникой» — что ж, такова участь рыцарей: побеждать великанов, которых трусливый век договорился считать приборами. Я не безумен. Я просто вижу дальше, чем показывает ваш ценник.

Критик, тот самый, пришедший написать гадость, вдруг перестал жевать. Отложил ручку. И — оператор, крупный план — тихо вытер глаз. То ли от муки. То ли нет.

КРИТИК (себе под нос): Черт. А ведь про такого напишешь.

ИТОГ. Табло мигнуло.

ВЕДУЩИЙ: За технику — ноль. За безопасность на кухне — минус бесконечность, с вас, кстати, миксер. Но за... — он замялся, — за то, что вы напомнили нам, зачем мы вообще сюда пришли... Дуэт Кихано—Панса проходит в финал.

Санчо рухнул на табурет.

— В финал. Он говорит — в финал. Дон, там будет живой омар. ЖИВОЙ. Вы же примете его за дракона.

Дон Кихот посмотрел на него сияющими глазами.

— Разумеется, друг мой. А как иначе.

Затемнение. За кадром слышно, как снова включается несчастный миксер — и голос рыцаря: «Он воскрес! Санчо, к оружию!»