Локоны, или Как я себе на один вечер красавицу завила

Есть дамы, которые завивают волосы, чтобы было красиво. А я, милые мои, по слабости душевной завилась, чтобы на меня оглянулись. Разница как будто пустячная. А через нее вся моя недолгая красота и приключилась — и красота, прямо скажу, обидная.

Началось с приглашения. Мария Львовна, соседка сверху, женщина с характером и вечно простуженным мопсом, устраивала вечер. «Будут люди, — сказала она мне на лестнице, и глаза у нее сделались значительные. — Будет Аркадий Петрович».

Аркадий Петрович.

Он служил по страховой части, носил серый в искру костюм и говорил о погоде так, будто открывал вам государственную тайну. Я, каюсь, была к нему неравнодушна. Не то чтобы всерьез — а так, как бывают неравнодушны к зонтику в витрине: покупать не собираешься, а мимо не пройдешь.

И вот я решила завиться.

В том салоне на углу — «Модерн», с золотыми буквами и запахом, от которого щиплет в носу, — новая машина. Электрическая. Перманент, шесть месяцев держится, хоть под дождь, хоть в баню. Мастер, некто Люсьен (а по паспорту, я думаю, Лукьян), водил меня к этому сооружению, как к алтарю.

Сверху висели провода. Штук сорок. С зажимами на концах, будто гроздь железных пиявок. Меня усадили, разобрали по прядкам, накрутили, прицепили — и висела я под этой люстрой, как телефонная станция, к которой все звонят разом.

Двенадцать рублей. Я на них могла бы башмаки купить. Хорошие, на пуговках. Но что башмаки — на башмаки кто оглянется.

— Мадам будет неотразима, — обещал Люсьен, щелкая ножницами в воздухе просто так, для музыки.

Жарко было. Пахло паленым — не то волосом, не то моей будущей славой. Я терпела и думала об Аркадии Петровиче: вот он поднимет глаза от своей погоды, увидит эти локоны — и все. И пропал человек.

Вышла я из «Модерна» и себя не узнала. В зеркале — не я, а какая-то маркиза. Голова в кудрях, кудри в порядке, порядок в кудрях. Дамы на улице оглядывались. Одна даже споткнулась. Я шла и несла эту голову перед собой, как несут полную тарелку через комнату, — медленно, торжественно, боясь расплескать.

И тут-то и началось мучение.

Дома выяснилось: с такой головой жить нельзя. Лечь — примнешь. Наклониться над примусом — распаришь. Выйти во двор — не дай бог ветер, сырость, соседкин взгляд. Я обвязала голову платком и села посреди комнаты. И сидела.

Три дня до вечера. Три дня, милые мои, я себя берегла, как музейную вещь. Суп ела, отвернувшись от кастрюли. Спала сидя, подперев щеку, — чуяла, как кудри мои во сне стынут в идеальном порядке, и была почти счастлива. Почти.

Пришел вечер.

У Марии Львовны — свечи, пирог, мопс под столом и человек восемь гостей. Я вплыла. Я, скажу без ложной скромности, вплыла. И оно случилось: оглянулись. Все. Даже мопс.

— Ах, — сказала одна дама. — Какая прелесть. Это парик?

— Это я, — ответила я с достоинством.

Аркадий Петрович стоял у окна и рассуждал о погоде — надвигается, мол, дождь, барометр падает. Я подошла ближе. Повернулась так и этак. Локон уронила на висок — небрежно, будто он сам упал.

Он посмотрел.

Сердце у меня — как мышь под веником: заметалось и затихло.

— Знаете, — сказал Аркадий Петрович задумчиво, — а вот Наденька у нас без всяких этих завивок. Волос гладкий, простой. И, я вам доложу, в этом есть благородство. Нынче все завились, все одинаковые сделались — не разберешь, где кто. А тут — лицо.

И повернулся к Наденьке.

Наденька — тихая, худенькая, волосы как у гимназистки, за ухо заложены. Сидела в углу, ничего не завивала, двенадцати рублей не тратила, трех дней истуканом не просиживала. И вот, извольте: благородство.

Я съела кусок пирога. Не почувствовала вкуса. Пирог был, кажется, с вишней. А может, и нет — кто его разберет, когда в человеке все обрушилось.

Домой я собралась рано. На улице — точно, дождь. Мелкий, вредный, осенний. Трамвая нет и нет. Я стояла под этим дождем, прикрывая голову ладонью, — казенную свою красоту, за двенадцать рублей, шесть месяцев гарантии.

Шесть месяцев.

К тому времени, как подошел трамвай, от маркизы не осталось ничего. Провисли мои локоны, слиплись, потекли по лицу мокрыми веревочками. В вагоне какой-то мальчонка поглядел на меня и громко спросил у матери, отчего тетя такая мокрая.

— Дождик, — сказала мать.

А я подумала: нет, милый. Не дождик. Это гордость с меня стекает. По три рубля за прядь.