Лицо, или Как я в метро без билета остался

Внук у меня — программист. То есть кем он работает, я объяснить не берусь. Что-то делает в телефоне, и за это ему платят. Больше, чем я получал за тридцать лет на заводе. Ну да бог с ним.

Пришел он в субботу и говорит:

— Дед, давай тебе оплату лицом настроим.

— Чего настроим?

— В метро. Подходишь к турникету, смотришь в камеру — и проходишь. Без карты, без денег, без ничего. Само.

Само. Вот это слово меня и подкупило.

Надо сказать, станцию метро у нас открыли месяц как. Не то чтобы совсем метро — так, конечную. Но для нашего района это было событие сравнимое, я бы сказал, с высадкой человека на Луну. Только ближе. Полдома ездило туда просто посмотреть.

Внук усадил меня перед телефоном. Велел не моргать. Я, конечно, тут же моргнул. Потом еще раз. Он вздохнул тем особым вздохом, каким молодые вздыхают, объясняя старикам простые вещи.

— Дед. Сиди ровно. Смотри в точку.

Смотрел. Щелкнуло. На экране появилась моя физиономия — хмурая, недоверчивая, с бородой. Борода у меня седая, лопатой; я ее тридцать лет отпускал и, не скрою, ею гордился. Дама одна в поликлинике даже сказала однажды, что я похож на профессора. Я потом три дня ходил профессором.

— Все, — говорит внук. — Готово. Теперь ты в системе.

В системе. Понимаете, какое дело. Всю жизнь я был Петр Аркадьич, слесарь шестого разряда, а тут — в системе. Как космонавт.

Соседу по площадке, Валентину Сергеичу, я об этом сообщил в тот же вечер. Между прочим. Будто невзначай.

— В метро, — говорю, — теперь лицом плачу. Подошел, глянул — и все.

— Это как это лицом?

— А так. Оно меня узнает.

Валентин Сергеич человек завистливый, но гордый. Виду не подал. Только сказал, что при советской власти таких глупостей не водилось и что лицо — не кошелек. Но я-то видел. Задело его. За живое.

К поездке я готовился, как к смотринам.

В понедельник встал раньше обычного. И — тут начинается моя погибель — решил, что негоже современному человеку, который лицом платит, ходить с этакой бородищей. Несовременно. Взял и подстригся. Не наголо, но основательно. Так, аккуратной щетинкой, под делового. Еще и одеколоном спрыснулся — тем, что с восемьдесят четвертого стоял.

Вышел. Иду — грудь колесом. По дороге как бы невзначай завернул к лавочке, где сидели наши: Валентин Сергеич, Клавдия Ивановна и дед Тимофей, глухой на оба уха.

— Ну, — говорю громко, для Тимофея, — поехал я. Лицом.

И пошел. Царственно.

Метро сияло. Турникеты новенькие, с зелеными глазками. Народу — час пик, толпа, все с телефонами, все спешат. Я подошел к крайнему, встал перед камерой. Приосанился. Как на фотокарточку для доски почета.

Смотрю.

Он не открывается.

Я ближе наклонился. Глазок мигает красным. Толпа за спиной начинает подпирать. Молодой человек сзади вежливо кашлянул — тем кашлем, который у молодых означает «дед, шевелись».

— Минуту, — говорю с достоинством. — Оно меня узнает.

Не узнает. Мигает и мигает, паразит.

Я и так голову поверну, и этак. Улыбнусь — не улыбается в ответ. Нахмурюсь — тоже нет. Очередь за мной уже змеей завилась, кто-то громко предложил перейти на соседний, кто-то помянул, что понаоткрывали техники, а старикам мучение.

Старикам. Это про меня.

Облился я потом весь. Тот самый одеколон с восемьдесят четвертого проступил заново, но уже без всякого достоинства. Достаю карту — руки трясутся. А карту-то я, по гордости своей, дома оставил. Зачем слесарю шестого разряда, который в системе, какая-то карта.

Стою. Красный. Взмокший. Без бороды и без билета.

И тут женщина из очереди, добрая душа, заглянула мне через плечо в тот же красный глазок и говорит буднично, без злобы:

— Так у вас, дедуль, на фотографии-то борода. А теперь нету. Оно вас за чужого держит.

За чужого.

Вот тебе и лицо. Тридцать лет отпускал, а система за один день признала меня самозванцем. Причем самозванцем — самого себя.

Обратно я шел пешком. Мимо лавочки прошмыгнул задворками, чтоб Валентин Сергеич не углядел. Дома первым делом позвонил внуку.

— Слышь, — говорю, — а нельзя ли туда бороду обратно вклеить? В систему.

Внук долго молчал. Потом сказал, что можно все переснять заново. А после, помолчав еще, прибавил:

— Дед. А ты пока не брейся. Хотя бы до второй съемки.

Вот и вся моя современность. Живешь семьдесят лет с одним лицом. Думаешь — уж кто-кто, а сам-то себя узнаешь. А выходит, что и на это нынче нужно разрешение. От машины. С зеленым глазком.

Бороду я, конечно, отпускаю обратно. Медленно растет, зараза. Куда медленнее, чем гордость.