Литературный скандал: почему Мильтон, Гёте и Булгаков писали за Сатану — и были правы

Есть одна неудобная правда о мировой литературе. Настолько неудобная, что её не принято произносить вслух на литературных вечерах — а уж тем более на заседаниях редакционных советов толстых журналов. Лучшие персонажи в истории — на стороне дьявола. Не потому что авторы были сатанистами. Хотя некоторые из них очень даже. Просто добро скучно описывать. Добро — это когда всё в порядке, когда люди улыбаются и помогают друг другу. А зло — это мотив, конфликт, архетип; это двигатель сюжета. Сатана со времён Книги Иова задаёт самый острый вопрос: а почему, собственно, добрый Бог допускает всё это? Никто так и не ответил. Но многие попробовали — и некоторые попытки стали шедеврами.

Джон Мильтон ответил по-своему. «Потерянный рай», 1667 год. Слепой поэт диктует эпическую поэму дочерям — красивая картинка для учебников. На деле Мильтон создал нечто, что богословы до сих пор не могут переварить: его Сатана убедителен. Страстен. Его монолог в первой книге — «Лучше царить в аду, чем служить на небесах» — звучит как манифест любого человека, у которого есть хоть капля гордости. Уильям Блейк написал об этом прямо: Мильтон был «на стороне дьявола сам того не зная». Не обвинение — комплимент. Потому что настоящий художник не может написать достойного антагониста, заткнув нос и думая о хорошем.

Потом был Гёте. Мефистофель в «Фаусте» — возможно, лучшая роль, которую когда-либо писали для актёра. «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» — цитата, которую выучили миллионы людей, никогда не открывавших саму книгу. Гёте работал над «Фаустом» шестьдесят лет. Шестьдесят. Большую часть своей жизни. И лучшие сцены — те, где говорит Мефистофель, а не Фауст. Совпадение? Нет. Закономерность.

В конце XIX — начале XX века по Европе пробежала волна настоящего культурного сатанизма. Не бутафорского, с пятиконечными звёздами из алюминиевой фольги — а эстетического, философского, литературного. Алистер Кроули. Человек, которого таблоиды называли «самым злым человеком в мире» — и которому это, судя по всему, ужасно льстило. Он писал стихи. Не очень хорошие, если честно. Зато его биография стала сырьём для десятков романов. У. Сомерсет Моэм изобразил его в «Маге» — главный герой там откровенный монстр. Кроули возмутился. Сказал, что Моэм всё переврал. Что он не такой. В ответ Моэм написал ещё одну злую сцену — в следующем издании. История не подтверждена документально, но слишком хороша, чтобы не повторять.

Жорис-Карл Гюисманс. Французский писатель, ныне незаслуженно забытый. Его роман «Там, внизу» (Là-bas, 1891) — первый по-настоящему исследовательский текст о сатанизме как культурном явлении. Он походил на чёрные мессы. Лично. Для романа. Потом ужаснулся, перешёл в католицизм и стал монахом. История не без иронии: человек написал лучшую книгу о дьяволе, а потом провёл остаток жизни в монастыре, замаливая это. Самоцензура постфактум — жанр, в котором французская литература особенно преуспела.

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита». О Воланде написаны тысячи статей, защищены сотни диссертаций — и всё равно что-то не так. Воланд — это Сатана, да, но какой? Не страшный. Не соблазнительный в голливудском смысле. Он справедливый. Именно это делает роман невыносимым для советской цензуры: дьявол у Булгакова справедливее, умнее и честнее, чем все советские бюрократы вместе взятые. Роман писался в стол с 1929 по 1940-й. Булгаков умер, так и не увидев его опубликованным. Первая публикация — 1966–67 год, в журнале «Москва», с купюрами. Полный текст — только в 1973-м. Тридцать лет после смерти автора. Воланд приехал в Москву — и сразу всё показал. Не убивал просто так; он лишь обнажал то, что уже было. Берлиоз лишился головы не потому что Воланд плохой — а потому что Берлиоз был дураком. Это странная моральная конструкция для «романа о дьяволе». Но она работает. Чёрт знает почему — работает.

Отдельный разговор — Антон ЛаВей и его «Сатанинская Библия» 1969 года. Вот уж где литература встретилась с перформансом. ЛаВей — бывший органист в цирке, фотограф, укротитель львов (нет, правда) — основал Церковь Сатаны в Сан-Франциско в 1966-м. Чёрные одежды, бритая голова, коты — у него жил чёрный ягуар, между прочим. «Сатанинская Библия» — это, если убрать провокационную обёртку, в основном Ницше с примесью Эйн Рэнд и Марка Твена. ЛаВей сам признавал, что значительную часть текста позаимствовал из трактата Рэгнара Реддбёрда «Могущество права» — и не особо это скрывал. Скандал? Был. Разоблачение? Было. Продажи упали? Нет. Книга до сих пор продаётся миллионными тиражами. Большинство покупателей — подростки, которым хочется напугать родителей. Часть — люди, искренне интересующиеся философским эгоизмом без религиозной упаковки. Важно, что ЛаВей понял: образ Сатаны продаётся лучше любого другого бренда. Он не врал насчёт этого.

Есть такой парадокс в литературе о зле. Чем убедительнее автор описывает дьявольское — тем больше ему не доверяют. Гюисманс стал монахом. Мильтона обвиняли в симпатиях к Сатане. Булгакова не публиковали. Кроули остался в истории как карикатура. А читают их всех. Потому что в хорошей литературе о сатанизме всегда есть одна честная вещь: она не делает вид, что всё хорошо. Она смотрит на человека без розовых очков — и говорит, что видит. Эгоизм. Жестокость. Желание власти. Сладкое, чуть мерзкое удовольствие от чужих неудач. И знаете что? Читатель узнаёт себя. Это и пугает. Это и притягивает.

Сатана в литературе — не про дьявола. Про нас. Мильтон это знал. Гёте знал. Булгаков знал точно. ЛаВей продал на этом несколько миллионов книг — и тоже, наверное, знал. Вопрос в том, хотим ли мы это признавать. Большинство — нет. Проще закрыть страницу, переключиться на что-нибудь менее неудобное. Это нормально. По-человечески. Но именно поэтому хорошая литература о зле — бессмертна. Она ждёт. Никуда не торопится.