Лисы из парка Кантарейра

Сан-Паулу — это лес из бетона, в который воткнули небоскребы. Либерти — японский квартал, узкие улицы, иероглифы на вывесках, рыбная лавка дона Танаки на руа Гальвао Буэно, китайские магазинчики, бразильские забегаловки с пастелем за полтора реала. Воздух пахнет жареным кунжутом и выхлопом — одновременно.

Ронилдо был таксидермистом. Третье поколение. Дед научил отца, отец — его. Мастерская на руа Томас Гонзага, рядом с метро «Сан-Жоаким», маленькая, две комнаты, во дворе — старый мангуст и кустарник.

Ему было пятьдесят три. Лысина. Очки. Толстые пальцы, которыми он, тем не менее, делал тонкую работу — мог восстановить перышко колибри.

Он не любил лис.

Простая личная неприязнь. Что-то детское — в семь лет лиса украла его курицу, любимую, по имени Жасмин. С тех пор — нет, не работаю.

Клиенты знали. Не приносили.

И вот в апреле — апрель в Сан-Паулу это начало осени, дожди, мокрый асфальт — пришел человек. Лет сорока. В чистой рубашке. Спокойный, тихий, вежливый. Принес лису.

Гривистый волк, если точно — местный вид, не настоящая лиса, но похож. Из парка Кантарейра, видимо, за городом. Свежий. Только что.

— Не работаю с лисами, — сказал Ронилдо. — Других мастеров полно.

— Я знаю. Но мне нужны вы. Вы лучший. Я заплачу втрое.

Ронилдо отказался.

Через неделю пришел другой. С такой же лисой. Свежей. Та же история, тот же район.

Потом — третий. Четвертый. Пятый. Все разные люди — мужчины, женщины, разного возраста, говорили чуть по-разному, но всегда тихо, всегда вежливо. И все приносили гривистого волка.

К концу мая их было восемь.

Ронилдо стало не по себе.

Он ходил вечером в маленький бар «Канто да Ноите» на руа Глико́рио, заказывал кашасу с лимоном (не любил кайпиринью, говорил, слишком сладко), слушал, как радио в углу играло разное. Хозяин любил советский рок — учил русский когда-то на курсах при посольстве. Мумий Тролль был у него в постоянной ротации.

«Утекай, в подворотне нас ждет маньяк.
Хочет нас посадить на крючок,
И запеть бессловесную песнь»

Ронилдо слушал. Думал о волках.

Дома он включил компьютер. Старый. Поискал в архивах: парк Кантарейра, гривистый волк, аномалии. Ничего особенного. Парк большой, волки живут, изредка выходят к окраинам.

Потом — другой запрос. Парк Кантарейра, пропавшие.

И вот тут.

В девяносто восьмом году в районе парка пропали несколько молодых женщин. Их находили — потом, по одной — в лесах, в самой чащобе. Полиция искала маньяка. Поймала. Доказали шесть случаев. Но было подозрение, что больше.

Маньяка казнили — хотя смертной казни в Бразилии нет, он умер в тюрьме. Дело закрыли в две тысячи третьем.

Ронилдо смотрел на список заказчиков. Восемь человек. Все чем-то похожи, хотя совсем разные. Все — спокойные. Тихие. Вежливые.

Он встал и пошел в мастерскую. Лисы — гривистые волки, восемь штук — лежали в холодильной камере. Он их сложил по одному, ждал, пока решит, что с ними делать.

Включил свет. Открыл дверь камеры.

Внутри было только семь.

Восьмого — последнего, того, что принесли вчера, — не было.

Кошка соседская, черно-белая, по имени Мариса, проскользнула во двор. Села перед дверью мастерской. Смотрела внутрь. Шерсть на загривке стояла дыбом.

Ронилдо медленно повернулся.

В углу мастерской, между шкафом и стеной, на полу — что-то лежало. Темное, длинное. Он не помнил, чтобы там что-то было.

Он подошел. Это была кожа. Гривистого волка. Снятая аккуратно, профессионально. Без тушки. Только кожа.

И внутри нее — он понял это, когда наклонился — что-то двигалось. Тихо. Едва-едва.

Ронилдо вышел из мастерской. Запер. Ключ положил в задний карман.

Поехал к сестре в Кампинас. Сказал, что заболел.

В мастерскую он не возвращался два года. Когда вернулся — кожи не было. Семь волков лежали в камере, все на месте. Ничего необычного.

Но с тех пор Ронилдо отказывается от любых заказов с шерстью. Только перья. Только рыбы. Только то, что не похоже на человека ничем.

А в Либерти, на руа Глико́рио, в баре «Канто да Ноите», иногда поздно вечером можно увидеть тихого человека лет сорока, в чистой рубашке. Он сидит у стойки. Заказывает воду. Ничего не говорит. Уходит, не платя — потому что платить не за что.