Лишний в кадре

Старые снимки выцветают не поровну. Первым уходит красный. Потом — люди.

Меня зовут Вера Голодец, я реставрирую фотографии. Не подкрашиваю покойников на паспорт — нет, я вытаскиваю из бумаги то, что время уже почти доело. Работаю дома, в коммуналке на Восьмой линии Васильевского, в комнате с окном во двор-колодец, куда солнце заглядывает минут на сорок в июле и больше не появляется до следующего года.

Профдеформация у меня простая. Я смотрю не туда, куда снимали.

Все глядят в центр кадра — на именинника, на невесту, на генеральский китель. А я по углам. В отражения. В стекла буфетов, в бока самоваров, в темные окна на заднем плане. Там прячется настоящая жизнь — та, которую снимать не собирались.

Из-за этого все и вышло.

Клиент пришел во вторник. Олег Сергеевич, лет сорока, портфель, галстук, руки чистые — не рабочий человек. Положил на стол конверт, а в конверте — карточка. Новый год, семьдесят девятый. Семья за столом, елка в углу, на скатерти оливье и графин. В центре — старик и старуха, вокруг — молодняк с бокалами.

— Бабушкина последняя такая, где все вместе, — сказал он. — Осыпается вся. Восстановите? Бабушка сама придет забрать, она у меня строгая, хочет лично. Ей восемьдесят девять, а память как у прокурора.

Я взяла заказ. Работа несложная: убрать заломы, поднять контраст, дотянуть лица.

К ночи я села за негатоскоп. Увеличила. Сначала — центр, лица, как положено. Потом, по привычке, поехала по углам.

В углу стоял буфет. Темный, лаковый, с зеркальной дверцей. И в дверце — отражение.

Отражалась та часть комнаты, что осталась за спиной фотографа. Пол. Ковер. И на ковре — человек.

Мужчина. Лежал. Не сидел, не наклонился — лежал навзничь, раскинув руки. А над ним стояла женщина и держала в руке граненый стакан.

Я подкрутила резкость. Лицо лежащего — это был он, старик из центра кадра. Тот самый именинник. Только в отражении он уже не улыбался.

В груди у меня стало холодно и тесно.

Я полезла в детали, как всегда. На стене за столом — отрывной календарь: тридцать первое декабря. Настенные часы: без двадцати двенадцать. У порога — две пары мужской обуви, разного размера. Гость. Который на общем снимке не сидит.

Выходило так. Пока за столом улыбались в объектив, за спиной фотографа, в зеркале буфета, уже лежал мертвый хозяин дома. А стоявшая над ним женщина в отражении — та же старуха, что в центре кадра поднимала бокал. Молодая еще, крепкая.

Официально, я потом узнала по справке из адресного стола, глава семьи умер той новогодней ночью. Сердце. Как удобно.

А еще я вспомнила Гаевского.

Старик Гаевский был реставратор с Петроградки, лучший в городе, я у него училась. Года три назад он взял частный заказ — восстановить какие-то семейные карточки богатой клиентуре — и вскоре уехал. Внезапно. Не попрощавшись, не сдав недоделанное. Все решили — к дочери в Ригу. Я тогда не задумалась.

Теперь задумалась.

Старуха пришла на следующий вечер.

Маленькая, в каракулевой шубке не по сезону, пахла камфарой и мятными леденцами. Улыбалась так, что хотелось налить ей чаю и рассказать все про себя. Села, сложила ручки на сумочку.

— Внучек сказал, вы мастерица. Дайте-ка полюбоваться.

Я подала готовый отпечаток. Она долго смотрела. Кивала.

— Хорошо-то как. Все живые будто.

А потом ее глаза — маленькие, светлые, совсем не старческие — скользнули за мою спину. На негатоскоп. Там еще лежало увеличение. Тот самый угол. Буфет. Ковер. Человек.

Я не успела убрать.

Старуха смотрела на увеличение долго. Секунды три. Потом улыбнулась мне — тепло, как родной внучке.

— А вы, деточка, тоже по углам смотрите. Как Аркадий Игнатьич покойный.

В горле у меня пересохло.

— Какой Аркадий Игнатьич? — выговорила я.

— Гаевский. Реставратор. Хороший был мастер. Тоже все в отражения глядел. — Она встала, оправила шубку. — Не углядел, где под ноги ступает. Оступился на Тучковом, прямо в воду. По весне. Течением и унесло.

Она убрала готовый снимок в сумочку. Оригинал забрала. У двери обернулась.

— А эту вашу картинку выбросьте, деточка. Мусор. Стекло бликует, чего только не примерещится. — Пауза. — Одна вы тут живете?

— С котом, — сказала я. И это было единственное, что спасло меня в ту минуту от того, чтобы осесть на пол.

Тихон, дворовый, серый, как раз запрыгнул на подоконник и уставился на гостью. Старуха посмотрела на него. Кот зашипел — впервые на моей памяти зашипел на человека.

Она вышла. Я слышала, как медленно, ступенька за ступенькой, она спускается по лестнице.

А потом до меня дошло — и стало почти легко.

Я ведь всегда делаю второй отпечаток. Всегда, с каждого заказа, — привычка, еще от Гаевского. Второй отпечаток этого угла уже лежал в конверте на выдержке в ателье у знакомого на Среднем, вместе с запиской, кому передать, если что.

Там он и остался. Я его не выбросила.

Я сняла трубку общего коридорного телефона и набрала три цифры, глядя, как во дворе-колодце маленькая фигурка в каракуле медленно, очень медленно идет к арке — и ни разу не оглянулась вверх, на мое окно. Как будто и так знала, что я смотрю.

Я всегда смотрю. Такая работа.