Лишний пролет

Игорь считал ступеньки с детства. Не суеверие, не игра — просто так работала голова, сколько он себя помнил. Тридцать шесть от подъездной двери до своей площадки на шестом. Он знал этот подъезд, как знают собственные зубы языком: не глядя, наизусть, до последней выщербины на бетоне у мусоропровода.

Дом стоял на окраине Электростали, панелька семьдесят девятого года, из тех, что строили быстро и надолго. Лифт работал через раз. Игорь и не пользовался им — ходил пешком, привычка со смены на заводе, где лифтов отродясь не водилось. Шесть этажей. Тридцать шесть ступенек. Все.

В ту ночь он возвращался в начале четвертого. Смена вымотала — станок капризничал, мастер орал, в спине засела тупая, ноющая боль, которая с годами становилась чем-то вроде старого знакомого. Он вошел в подъезд, привычно нащупал выключатель — тот, конечно, не сработал, лампочку опять сп... кто-то опять снял. Ну и ладно. Он и в темноте дойдет.

Раз, два, три.

Пальцы скользили по холодным перилам. Краска местами облезла, и под ней прощупывался ржавый металл — как струп, если содрать. Он поднимался медленно, считая не вслух, а где-то внутри, там, где эти числа жили сами по себе.

Двенадцать. Площадка второго. Запах — чей-то ужин, кажется, жареная картошка, хотя кто жарит картошку ночью.

Двадцать четыре. Четвертый. Дверь Семеновых, обитая бордовым дерматином с медными гвоздиками. Он различал ее на ощупь и в темноте — по этим гвоздикам.

Тридцать шесть.

Он остановился. Рука сама потянулась влево, к своей двери. И не нашла ее.

Стена. Гладкая, холодная, крашеная стена там, где двадцать лет была его дверь с номером двадцать три.

Игорь замер. Ну хорошо, сказал он себе, ну обсчитался. Устал, темно, бывает. Он сделал еще шаг вверх. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять.

Площадка.

Под рукой — дверь. Только не его. Дерматин, но черный. Номер — он нащупал цифры, три штуки, а не две. И глазок на другой высоте, будто сюда въехал кто-то ростом за два метра.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он стоял и не двигался. Стоял и слушал эту гулкую, ватную тишину, которая заполняла лестничную клетку, просачивалась в уши, обволакивала так плотно, что собственное дыхание казалось чужим. Где-то далеко, внизу, капал кран. И больше — ничего.

Спички. У него были спички, в кармане куртки, для газовой плиты. Игорь достал коробок, чиркнул. Огонек вспыхнул, дрожащий, желтый, и выхватил из темноты — да, черную дверь. Номер: 62. Такого номера в его доме не было. Не могло быть. Всего-то двадцать четыре квартиры.

Он поднес спичку ближе к косяку. И увидел коврик. Обыкновенный, из тех, что продают в хозяйственном, — с надписью, полустертой подошвами. «ДОБРО ПОЖ...» дальше не читалось. А на коврике — детский ботиночек. Один. Синий, с оторванной липучкой, стоптанный. Стоял носком к двери, будто ребенок только что разулся и шагнул внутрь.

Спичка обожгла пальцы. Игорь выронил ее, выругался, и в наступившей темноте вдруг понял, что не помнит, сколько прошел. Пять пролетов? Шесть? Семь? Кто, черт возьми, считал.

Он развернулся и пошел вниз. Быстро, потом бегом, перепрыгивая, не считая уже ничего, только вниз, вниз, к подъездной двери, к фонарю за ней, к живому оранжевому свету.

Выскочил на улицу. Отдышался. Ночь была сырая, февральская, снег превратился в грязную кашу, и от этой обыденности — от лужи, от помятой машины соседа, от кота, сидящего на крыше сарая и глядящего на Игоря немигающими глазами, — стало легче.

Он отсчитал этажи по окнам. Шесть. Его окно, третье слева на шестом, темнело как ему и положено. Дом был как дом. Девятиэтажек в округе не было ни одной — только пятиэтажки да его, шестиэтажный, странный проект, единственный в квартале.

Шесть этажей. Тридцать шесть ступенек. Игорь знал это лучше, чем собственное имя.

Он вошел снова. Медленно. Держась за перила. Считая вслух, чтоб не сбиться.

Тридцать шесть. Площадка. Его дверь — бежевый дерматин, номер двадцать три, глазок на нужной высоте. Ключ вошел легко. Дома пахло вчерашним борщом и валерьянкой — жена пила ее от давления.

Все было на месте.

Потом он много раз объяснял себе это. Устал после смены — раз. Темнота — два. Обсчитался, поднялся выше, попал на площадку соседнего подъезда — их же строили сквозными, эти дома, с общей крышей, случалось людям и путать. Все сходилось. Все укладывалось. Он даже успокоился, почти.

Кроме одного.

В подъезде не было выхода на соседнюю секцию. Дом был односекционный. Он выяснил это назавтра, обойдя вокруг, задрав голову, пересчитав окна и подъезды раз десять. Один подъезд. Одна дверь. Шесть этажей.

А еще через неделю, вынося мусор, он услышал, как на площадке возится соседка снизу — тащила коробку с детскими вещами, отдавала кому-то.

— На выброс, — сказала она, поймав его взгляд. — Внук вырос, а жалко.

Сверху, из коробки, торчал синий ботиночек с оторванной липучкой. Один. Второй, сказала она, потеряли еще осенью. Где — так и не нашли.

Игорь кивнул и пошел вниз, считая ступеньки. Тридцать шесть. Ровно тридцать шесть. Он теперь всегда считал вслух.