Левшина записка

В Туле, где железо звенит даже во сне и младенца можно убаюкать стуком молотка, жил мастеровой ученик Федька Косой. Косой он был только по прозвищу, а глаз имел верный: с трех аршин видел на винте такую резьбу, какую иной генерал и в подзорную трубу не разглядит.

Служил Федька у старого оружейника Пахома Данилыча, который по праздникам любил рассказывать про левшу, про аглицкую блоху и про то, как важные господа сгубили государству полезный совет насчет ружейного кирпича. Молодежь сперва хохотала, а потом, когда старик кашлял и молчал, слушала уже совсем без смеха.

На Спасов день полез Федька на чердак за сухими досками и нашел под сломанным станком жестяную коробочку, перевязанную ремешком. В коробочке лежали три вещи: крохотный стальной молоточек, подкова величиной с маковое зерно и бумажка, на которой полууставом было выведено: Не скобли ствол кирпичом, а береги маслом и чистой паклей. Тогда ружье бьет ровно, а солдат жив остается.

Федька три раза перечитал записку, почесал затылок и подумал: если это брехня, меня дураком обзовут; а если правда, то мы дураки уже сто лет. Мысль вышла такая неприятная, что он даже обедать не пошел и понес находку в заводскую канцелярию.

Там сидел писарь в зеленом сукне и пил чай с малиной.
— Чего тебе?
— Дело государственное, — сказал Федька и выложил коробочку.
Писарь посмотрел одним глазом, вторым на часы.
— Государственное у нас по четвергам.
— А сегодня?
— Сегодня среда, стало быть, терпеть надо.

Федька не стерпел и пошел к полицмейстеру. Полицмейстер сперва обрадовался, что принесли не жалобу на соседа, а что-то новое, но, прочитав бумажку, нахмурился:
— Почерк подозрительный. Может, польская интрига.
— Какая же интрига, когда про паклю?
— В интриге, братец, все бывает, — сказал полицмейстер и велел отослать бумагу на экспертизу в губернию.

В губернии бумажка пролежала бы до Рождества, если бы не случай. В трактире Федька разговорился с молодым штабс-капитаном Зориным, недавно прибывшим в арсенал. Капитан был из тех упрямых людей, у которых сапоги всегда в пыли, потому что они больше ходят, чем ездят.
— Покажи-ка, что за мудрость, — сказал он.
Прочитал, свистнул и сразу спросил:
— А кто это написал?
— Говорят, от левши осталось.
— Говорят не годится. Проверять будем.

Через два дня на стрельбище поставили две партии ружей: одни, как водится, вычищенные кирпичом до белизны, другие — по записке, маслом и паклей. Солдатам велели стрелять по мишеням на дальнем валу. После третьего залпа у первой партии начали клинить затворы, а у второй шло ровно, будто часы в соборе пробили и не сбились.

Капитан Зорин потер ладони:
— Вот тебе и интрига.
Писарь, который приехал смотреть из любопытства, шепнул:
— А как это оформить, чтоб без виноватых?
— Очень просто, — ответил капитан. — Напишем, что найден усовершенствованный отечественный способ, испробован и одобрен.
— А левшу куда?
— В совесть, — сказал капитан.

Осенью вышло циркулярное предписание: чистить ружья мягко, кирпич в ствол не пускать. Бумага была составлена так торжественно, будто ее придумали в ту самую минуту под звон фанфар. Федьке за хлопоты выдали рубль серебром и благодарность на словах, которую нельзя было ни пропить, ни в рамку вставить.

Пахом Данилыч, узнав, перекрестился:
— Ну, хоть через сто лет, а слово мастера дошло.
Федька усмехнулся:
— Дошло-то дошло, дедушка, да как долго оно по кабинетам пешком ходило.
— Такова у нас дорога, — ответил старик. — Умная мысль сначала обобьет все пороги, а потом уже входит в дверь как начальство.

И с той поры в Туле, когда новый ученик уж очень зазнавался, ему говорили: не торопись, брат. Железо любит терпеливых, а правда любит упрямых. И если где-нибудь в бумагах опять заведется кирпичная премудрость, найдется кому напомнить, что у левши руки были короткие, да память у России длинная.