Лампочка, или Как я на весь коридор экономию наводил

Вот говорят: электрический счетчик в коридоре — это, гражданин, справедливость и полный тебе порядок. Кто сколько нажег, тот столько и плати, все по науке, все по совести. Врут, братцы мои.

Я через этот счетчик целый коридор на ноги поднял, восемь семейств по лампочкам пересчитал, честь свою при всем народе отстоял — а после сам же под этой честью и сгорел. Дотла. Вместе с грелкой. Но об этом после.

Дело было так. Живем мы, восемь семейств, в одной квартире, а счетчик на всех — один. Висит в коридоре над Пелагеиным сундуком, тикает себе и тикает. И каждый месяц приходит бумага. А в бумаге — сумма. Общая. И вот эту общую сумму мы делим.

Как делим? А поровну. Восемь семейств — восемь долей. По рубль двадцать с носа, к примеру. И все довольны.

То есть это раньше все были довольны. Пока я, дурак, не задумался.

А задумался я, между прочим, справедливо. Сижу как-то вечером, гляжу на свою лампочку — а она у меня слабенькая, двадцать пять свечей, экономная, я под ней и газету-то через силу читаю, глаза ломаю ради общего блага. А напротив живет гражданин Свищев, механик. И у него, извиняюсь, люстра. В три рожка. И горит она у него до полночи, потому как Свищев, видите ли, культурный, он на ночь книжки читает. Толстые.

И вот сижу я и считаю. Я — двадцать пять свечей. Свищев — три рожка по сто. Триста, значит. А платим — поровну. Это где ж, братцы мои, тут справедливость? Это я, выходит, свищевскую культуру из своего кармана освещаю?

Не стерпела душа.

Выхожу я в коридор и говорю громко, на весь коридор:

— Граждане. Дальше так жить нельзя.

Вышли. Стоят. Пелагея в папильотках, Свищев недочитанный, дед Кузьмин с примусом в обнимку — он его починял. Стоят и смотрят.

— Предлагаю, — говорю, — считать по лампочкам. По-научному. У кого сколько свечей горит — тот столько и платит. Кто ярче светит — тот, стало быть, богаче, тот пущай и раскошелится. А кто в потемках сидит, как я, тому и скидка.

Тут началось.

Свищев, конечно, побагровел, кричит, что это притеснение культуры и что он в темноте жить не нанимался. Пелагея — наоборот, за меня, потому как у нее лампочка еще слабее моей, пятнадцать свечей, она под ней вслепую щи варит. Дед Кузьмин сказал только: «Считать так считать» — и ушел к примусу. А молодой Веревкин, тот, что на гармони, спросил только, считается ли утюг. Про утюг я тогда, дурак, отмахнулся. Запомните этот утюг, братцы. Он еще выстрелит.

Одним словом — постановили. Считать по лампочкам. И меня же, как зачинщика, выбрали главным счетчиком. Иди, дескать, Тихон Палыч, раз ты умный, вот и обходи всех с бумажкой, переписывай, у кого чего горит.

И пошел я по квартире с карандашом. Ходил три вечера. Веду учет. У Свищева — триста свечей, богач, пиши в первую графу. У Пелагеи — пятнадцать, беднота, ей полтинник за глаза. Дед Кузьмин — сорок. Сам себе я вывел двадцать пять и вывел с гордостью, аж карандаш подточил на радостях.

Сложил я все, поделил по науке — и вышло красиво. Свищев платит рубль восемьдесят, а я — тридцать восемь копеек. Тридцать восемь! Я эту цифру три раза переписал, до того она была мне мила.

Повесил я свою ведомость на стенку, рядом со счетчиком. Все ходят, читают, кто ругается, кто хвалит. А я хожу гоголем. Я теперь не жилец, я — комиссия. Меня в коридоре за руку здороваются.

И вот тут-то, братцы мои, все и лопнуло.

Пришел в конце месяца из домоуправления человек. Сверять. С прибором. Пломбы, говорит, проверить да расход снять. Ходит по комнатам, глядит на приборчик. И вдруг у моей двери — стоп. Стрелка на приборе у него как заскачет.

— А что это, — говорит, — у вас, гражданин, из-под кровати провод?

И тянет. И вытягивает. И на конце того провода — грелка. Электрическая. Аглицкая, между прочим, за шесть рублей, тещин подарок. А супруга моя, Марья Степановна, ее, оказывается, к ногам круглые сутки прикладывает, потому как у нее, видите ли, ноги мерзнут. И зимой, и летом. И жрет эта грелка, как выяснилось по прибору, поболе всей свищевской люстры. Только в ведомости у меня она не значилась. Потому как не лампочка. Свету не дает. Одно тепло. А тепло я считать забыл.

Тишина стала в коридоре. Гулкая.

Потом Свищев тихо так, вкрадчиво:

— А по какой же графе, Тихон Палыч, грелочку писать будем? По лампочкам? Или, может, по совести?

И весь коридор — восемь семейств — на меня. Молча. Как на счетчик, который сам себя обсчитал.

Так что теперь платим мы, братцы мои, опять поровну. По рубль двадцать. Как при царе Горохе. Свищев читает свои книжки, Пелагея варит вслепую щи, а я под своей экономной лампочкой в двадцать пять свечей грею жене ноги. Молча. И ведомость свою я снял со стенки. Сам. Резким, надо сказать, движением.

Потому как справедливость, гражданин, — она штука хорошая. Пока не заведешь под кроватью грелку.