Куклы с набережной Мойки

Куклы не врут глазами. Врут люди. А кукле глаза вставляет мастер — и она смотрит ровно так, как он захотел, до скончания века.

Я, Марк, вставляю их лет тридцать. Реставратор антикварных кукол — редкая нынче профессия, почти вымершая, как сами куклы. Мастерская у меня в полуподвале, в Коломне, окнами на канал, в двух шагах от Никольского собора — того, что голубой с золотом и отражается в воде вниз головой. Петербург здесь тихий, обшарпанный, настоящий: дворы-колодцы, сырость, кошки на поленницах, белье меж окон. Я люблю этот угол. Пахнет тут тиной с Мойки, столярным клеем и пылью столетий.

Клей я нюхаю с удовольствием — костный, теплый, он пахнет детством, хотя детство мое пахло совсем не тем. Люблю музыкальные шкатулки. У меня их семь, и каждой я знаю голос.

Куклы попадают ко мне разными путями. Но чаще всех приносил их он.

Господин… назову его Коллекционером. Немолодой, обходительный, в перчатках даже летом. Одевался старомодно, говорил округло, целовал дамам ручки — если дамы случались рядом. Он давал объявления в газете, в рубрике «Знакомства»: интеллигентный вдовец, ценитель прекрасного, ищет спутницу, тонко чувствующую, одинокую, без родни. Он так и говорил мне, посмеиваясь: «Родня, Марк, портит любую коллекцию. Ищу экземпляры без родни».

Он приносил кукол в починку. Хорошие, старые, фарфоровые. И каждая была одета необычайно тщательно — в настоящее платье, сшитое не по кукольной мерке, а будто ушитое из большого. Крепдешин. Ситец в мелкий цветочек. Бархат с чужого, взрослого плеча.

Однажды я чинил одну — блондинку с трещиной вдоль щеки — и, распарывая для чистки подкладку платья, нашел метку. Химическую, прачечную, какие ставят на белье в мастерских. Инициалы и номер. Чужие. Женские.

Через неделю он принес другую. В том же ситце в цветочек, что был на пропавшей этой весной женщине, — я видел ее лицо на объявлении у метро, «помогите найти».

Я стал складывать. Медленно. Как складывают фарфор из осколков.

Все его куклы были одеты в платья женщин, которых больше нет.

В прошлый вторник он пришел довольный. Поставил на верстак шкатулку — мою любимую, я как-то чинил ей механизм. Завел ключиком. И под стеклянный, хрустальный перезвон над каналом поплыло:

«Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой…»

— Марк, — сказал он, слушая, прикрыв глаза. — У меня скопилось много работы. Целое хранилище. Я держу коллекцию за городом, в надежном месте — жестянка, знаете, не пропускает сырость, а сырость губит и фарфор, и… все нежное. Поедемте? Мне нужен мастер. Постоянный. Свой. Такой, чтобы, — он улыбнулся, — без родни.

Шкатулка играла.

«А в городе том сад —
Все травы да цветы.
Гуляют там животные
Невиданной красы…»

Я смотрел на его перчатки. На ряд кукол, что ждали починки на полке, — семь блондинок, семь платьев с чужих плеч, семь пар стеклянных глаз, вставленных так, как захотел мастер. Они смотрели на меня. Все разом.

И я понял, что он не первый раз ищет постоянного мастера. Просто прежние ему разонравились. Испортили коллекцию.

— Хранилище, — повторил я, чтобы что-то сказать. — Далеко?

— За Обводным. Склад. Бочки. — Он произнес это ласково, как называют любимых детей. — Знали бы вы, Марк, как их там много. Целый город. Золотой.

Шкатулка доиграла и щелкнула.

За окном, в канале, вниз головой отражался голубой собор. По поленнице кралась кошка. Все было мирно, петербургски-серо, тихо.

А он стоял и ждал моего ответа, натягивая поглубже перчатку, — и я вдруг ясно, до звона в ушах, услышал, как в семи стеклянных парах глаз отражается одно и то же: дверь склада, ряды бочек и место на полке. Восьмое. Как раз мне впору.

— Поедемте, — сказал я.

А что мне оставалось. Родни-то у меня нет.