Куар, или Как я в кафе за сырники чуть самокат не заказал

Вот говорят: этот самый куар-код в общественном питании — это, гражданин, удобство и полное тебе торжество прогресса над бумажкой. Навел телефончик на картинку — и вся кухня перед тобой как на ладони, с ценами и с портретами еды. Врут, братцы мои. Я через один такой квадратик в приличном заведении чуть без завтрака не остался, официантку до икоты довел, а под конец сам себе непонятно что заказал. При дочери и при полном зале.

А началось все, как водится, с дочери. И с моего характера.

Позвала меня, значит, дочь Валентина на этот, как его. На бранч. Слово-то какое — не то бред, не то ланч, а по-нашему просто поздний завтрак для тех, кому утром вставать некуда. «Пойдем, папа, — говорит, — посидим, я угощаю, место модное». Ну я и приосанился. Я хоть и на восьмом десятке, а от модного не бегаю. Надел рубашку в клетку, ту, что к празднику. Пошли.

Заведение — картинка. Называется «Овсянка, сэр». Салфетки холщовые, лампочки на голом проводе висят, будто электрик недоделал да сбежал, а с посетителей за это вдвое берут. Официантка — барышня в фартуке до полу, улыбается, как в кино.

Сели.

Жду меню. Сижу, руки на скатерти сложил, как человек. А меню не несут. Барышня подходит, ставит воду в стакане — просто так, воду, — и пальчиком показывает на середину стола. А там наклеечка. Квадратик такой, из черных крапинок, будто муха в чернила села и по бумаге пробежалась.

— Меню, — говорит, — вот тут. Наведите камеру.

И упорхнула.

Ну, думаю. Не лаптем щи хлебаем. Достаю телефон, что мне внук настроил, навожу на этот квадратик. Телефон думал-думал, крякнул — и раскрылась мне на весь экран картинка. А на картинке — самокат. Синий, на колесиках, и написано: «Первая поездка — скидка тридцать процентов, кати куда хочешь».

Я моргнул. Никакой каши. Один самокат.

Валентина в свой телефон уткнулась, ничего не видит. А я человек гордый — переспрашивать не люблю. Навел еще раз. Опять самокат. Кати, дескать, куда хочешь.

— Куда я на нем поеду, — говорю себе под нос, — мне сырников надо, а не кататься.

Барышня плывет мимо. Я ее — цоп за фартук, вежливо.

— Девушка, — говорю, — а у вас, простите, сырники через самокат отпускают или как? Я навел, а мне транспорт предлагают. Я, может, и рад бы прокатиться, да мне бы сперва поесть, я с утра не евши.

Барышня улыбку свою кинематографическую поубрала. Наклонилась, глядит на мой квадратик.

— Это, — говорит, — не наш. Это на стол кто-то рекламу приклеил. Наш вон, левее.

А левее — другой квадратик. Их, оказывается, два. И поди разбери, где кухня, а где куда хочешь кати.

Тут во мне бухгалтер и проснулся. Я тридцать один год в снабжении отработал, у меня к порядку нюх.

— Позвольте, — говорю, и уже громко, на весь зал. — Это как же понимать? Гостю ставят на стол два одинаковых квадрата, и один — накормить, а другой — увезти неизвестно куда? А ну как я по ошибке не туда наведу и уеду голодный? Кто отвечать будет? Где, я вас спрашиваю, честная бумажная книжечка, чтоб человек пальцем ткнул и сыт был?

Зал притих. Барышня порозовела. За соседним столиком двое молодых на меня оборотились и один другому шепчет: дед, мол, дает.

«Дает». Я, может, вам, молодой человек, всю область продовольствием снабжал, когда вас еще в проекте не было.

Валентина от телефона наконец очнулась.

— Папа, — шипит, — тише. Дай сюда, я закажу.

— Не дам, — говорю. — Я сам. Я не отсталый. Я принцип отстаиваю.

И, отстаивая принцип, тычу пальцем в тот, в правильный квадрат. Раскрылось наконец меню. Обрадовался, скорей заказывать, палец дрожит. Тык, тык. Каша овсяная — сорок два рубля значилось в мое время, а тут триста восемьдесят, ну да ладно. Тык. Готово.

Приносят.

Три каши. Братцы мои — три порции овсянки, одна другой краше, в тарелках с веточкой. Я, оказывается, пока принцип отстаивал да пальцем от волнения дергал, три раза по одному месту и попал.

Тысяча сто сорок рублей за овес. При полном зале.

Валентина хохочет, аж слезы. Барышня — та вовсе за колонну ушла, чтоб не при мне икать.

Сидим, едим. Втроем бы съели, да мы вдвоем. Осилил я две, третью домой в баночке увезли.

А самое-то обидное, братцы, вот что. Ухожу я, уже в дверях, — глядь, а под салфетницей, у самого краю, лежит она. Бумажная книжечка. Меню. Настоящее, тряпочкой обшитое, с завязочками. Лежало там все время, покуда я на весь зад цивилизацию догонял и в самокат целился.

— А это что ж, — спрашиваю у барышни, — было?

— Это, — говорит, — для тех, кто без телефона. Вы бы сразу сказали.

Сразу. Сказал бы я сразу — да кто ж меня, гордого, сразу спрашивал.

Так что, гражданин, ты этому квадратику не больно-то верь. Он тебе кашу покажет, он и самокат подсунет, ему все едино. А как проголодаешься по-настоящему — ищи под салфеткой. Там, у них, вся правда и лежит. Завязанная.