Кто живет за Гнилой Лягой

Работа у меня тихая. Птицу набить — это тебе не в поле горбатиться.

Сидишь при лампе, мышьячным мылом руки провоняли до самых костей — не отмоешь, хоть песком три. На верстаке глухарь. Смотрит на меня стеклянными глазами, которых у меня целая банка, по размерам разложены: воробьиный, заячий, лисий, до медвежьего. Аккуратно так лежат, как пуговицы у портного.

Меня зовут Петр Ильич. Чучельник. По деревне — просто «Ильич, что зверей набивает». Заречье наша деревня, а бабы кличут ее Гнилой Лягой — потому что за огородами болото, и оно дышит. Ей-богу, дышит: по осени выдыхает такой туман, что до соседского забора руки не видать. Вологодчина, глушь. От райцентра сорок верст, из них двадцать по гати, которую весной всегда смывает.

Я люблю это место. Правда люблю. Люблю, как пахнет прелым листом от Гнилой Ляги, как по вечерам радио шипит на волне, где раз в час крутят старое, и как чай с чабрецом остывает в кружке, пока я тяну мездру с шкурки. Чабрец сам собираю, за околицей, где старая часовенка без креста.

А напротив, через болото, на дальнем хуторе, живет человек. Кузьмич.

Тихий. Улыбчивый. Мамку схоронил лет пять назад — и с тех пор все про нее говорит. Мол, мамка велела, мамка не любит, мамка в горнице сидит, ждет. Мы, дурни, посмеивались. Ну одинокий мужик, ну тронулся малость. Он и печку кому поправит, и забор, и трактор заведет — золотые руки. Бабки его любили. Пирогами кормили.

Первый раз я задумался в ноябре.

Привез он мне зайца — набить. Хороший заяц, беляк. Только когда я его развернул, у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Мездра была снята не по-охотничьи. Не рвано. А аккуратно, петлей, будто кто примерялся, как ее потом... носить.

— Кузьмич, — говорю, — ты где так шкурить научился?

— Мамка показала, — улыбается. — Она у меня рукодельница была. Из всего вещь сделает. Из всего.

И зубы у него мелкие, ровные. Как у ребенка.

Потом пропала почтальонша. Из соседней Ухтомы, что за лесом. Приезжала к нам раз в неделю на велосипеде, пенсии развозила. И не приехала. Милиция потопталась, поискала — велосипед у гати нашли, а ее нет. Утопла, сказали. В Гнилой Ляге не то что человек — трактор тонет без следа.

Я той ночью долго не спал. Радио шипело, и вдруг сквозь шип прорезалось — тихо, будто из-под воды:

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками.
Осень, я давно с тобою не был...»

Песнь эту я знал. Хорошая. А тут мороз по хребту. Потому что снаружи, за окном, кто-то стоял и слушал вместе со мной. Я не видел. Я чуял. Мерзкий холодок под ребрами — вот чем чуют такое.

Утром на снегу — следы. От болота к моему крыльцу и назад. Босые.

В декабре я пошел к нему. Зачем — сам не знаю. Дурак. Понес набитого зайца, будто повод искал. Хутор его на отшибе, дом черный, вросший в землю. Пахнуло от сеней — не смертью, нет. Хуже. Мебельным лаком и чем-то сладким, теплым, как парное молоко.

В горнице у окна сидела мамка.

В кресле. В платке. Руки на коленях сложены. Пять лет как схоронил, а вот она — сидит. Только не двигается. И кожа... кожа у нее была не своя. Натянутая. Как у моего глухаря.

— Тише, — шепнул Кузьмич за спиной. — Она задремала. Она устала. Их же много надо, Ильич. Мамке одной скучно. Я ей подружек делаю. Из всего вещь можно сделать. Из всего.

Я обернулся.

Он стоял между мной и дверью. В руках — та самая петля, которой шкуру снимают. Мелкие ровные зубы. И глаза — стеклянные. Ей-богу, стеклянные, из моей же банки, я такие лисе вставлял.

— Ты хороший чучельник, — сказал он ласково. — Мамка давно тебя приметила. Говорит: у него руки нежные. Иди сюда. Не бойся. Больно не будет. Больно уже не бывает.

Я не помню, как выбил раму. Как летел по гати в темноте, как болото хватало за сапоги, как выл, будто зверь, которого я всю жизнь набивал.

Милиция потом ходила на хутор. Только пусто. Ни Кузьмича, ни мамки в кресле. Одна банка стеклянных глаз на подоконнике — и та моя, я ее узнал.

Теперь я не сплю по ночам. Сижу при лампе, набиваю птицу. А когда радио начинает шипеть, я гашу свет.

Потому что вчера снова были следы. Босые.

От болота — к моему крыльцу.

И обратно они не шли.