Костюм не по адресу, или Как я чуть не сделался чужим человеком

Тут на днях, братцы мои, сдал я костюм в химическую чистку. Ну, обыкновенный такой костюм, серенький, с искрой. Не бог весть какое сокровище, конечно, а все-таки — единственный приличный. В нем и на службу, и в гости, и, извиняюсь, на похороны, если кого хоронить приходится.

Сдал, значит. Дали бумажку. Номерок. Все честь по чести. А через неделю прихожу — и тут, граждане, начинается такая петрушка, что я до сих пор не пойму: то ли я сам себе не я, то ли костюм мой в люди выбился.

Подхожу к окошечку. За окошечком дамочка. Пудреная. Смотрит на меня, как на пустое место, — сквозь.

— Номерок, — говорит.

Я ей номерок. Она — шасть в подсобку. Долго ее нету. Минут пять. Или десять. Или три — кто там считал. Выносит.

Выносит она, значит, костюм. Только костюм этот — не мой. Тут и к бабке не ходи. Мой был серенький, а этот — синий. Да еще какой синий! Синий, как небо над колхозным клубом. И в полосочку. И пуговицы на нем такие, знаете, с искоркой, вроде как золотые, только, конечно, не золотые, а так, для форсу.

— Позвольте, — говорю. — Это не мой.

А она:

— Как это не ваш? Номер сходится.

— Номер, — говорю, — может, и сходится, а костюм — не сходится. Мой был серый. Я в нем, можно сказать, полжизни прожил. Я его, как родного брата, знаю. А этот — синий и чужой.

Дамочка губы поджала.

— Гражданин, — говорит, — вы мне очередь не задерживайте. Раз номер ваш — значит, и костюм ваш. У нас без обману. У нас социалистическое предприятие, а не что-нибудь.

Вот тут я и задумался. А что, думаю, ежели и правда — мой? Может, его в чистке до того дочистили, что он с горя посинел? Химия — она ведь, братцы, наука темная. Сунут в какой-нибудь раствор — и пожалуйте: был серый, стал синий. С искрой. Наука!

Взял я, короче, этот синий. Расписался. Пошел.

Иду по улице — и чувствую, что во мне под ребрами будто мышь скребется. Неспокойно мне. Костюм в бумаге, бумага под мышкой, а на душе — как перед ревизией.

Пришел домой. Развернул. Стал примерять.

И тут, граждане, — конфуз. Полный, можно сказать, конфуз по всем статьям. Пиджак-то на мне повис, как на вешалке. Плечи — до ушей. Рукава — по колено. Я в нем — чистый огородный воробей в вороньем гнезде. А в кармане — что вы думаете? В кармане платочек. Дамский. И надушенный. И записочка.

Вынул я записочку. Читаю. А там, извиняюсь, буквами химическим карандашом: «Котик, жду тебя в субботу у фонтана. Твоя Мурочка».

Ну, тут я сел.

Сел я на табуретку и сижу. И думаю: приехали. Значит, костюмчик-то не просто чужой. Костюмчик-то — с биографией. С этой самой, как ее, личной жизнью. Какой-то Котик его носил. Какая-то Мурочка его у фонтана дожидалась. А я теперь, выходит, в чужую личную жизнь всей своей фигурой влез. По самые уши влез, где рукава по колено.

Жена приходит с кухни. Глянула на меня и обмерла.

— Это, — спрашивает, — что за маскарад? Это ты откуда такой синий?

— Из чистки, — говорю. — Обменяли. Дали чужого Котика.

— Какого еще Котика?!

Пришлось все как есть выложить. И про синий цвет, и про пуговицы с форсом, и про Мурочку у фонтана. Жена слушала-слушала, а потом как всплеснет руками:

— Так ты, — кричит, — теперь чужой мужик выходишь! У тебя и записка, и духи! Ты, может, и есть этот Котик, а мне два года голову морочил!

Я говорю:

— Маруся. Побойся бога. Какой из меня Котик, когда у меня рукава по колено. Настоящий Котик, судя по пиджаку, — детина будь здоров, косая сажень. А я — что? Я тебе не Котик. Я твой законный муж. Серенький.

Но женщину, братцы, разве переспоришь. Женщине логика — что кошке валенок. Схватила она этот синий пиджак, скомкала и — шварк в угол. Пиджак упал, а из другого кармана — брязь! — выпало. Кольцо. Обручальное. И не наше. Наше давно в ломбарде гостит, а это — чужое, с камушком.

Тут уж и я перестал понимать, на каком я свете.

— Маруся, — говорю тихо. — Дело, кажется, серьезнее, чем мы полагали. Этот Котик, похоже, не только у фонтанов гуляет. Этот Котик, гляди-ка, кольцами разбрасывается. Крупная, видать, личность. Может, даже растратчик.

И вот сидим мы вдвоем над этим синим костюмом, как две вороны над находкой, и не знаем — то ли плакать, то ли в милицию бежать.

Наутро, конечно, потащил я его обратно в чистку. Не костюм — недоразумение целое несу под мышкой. И, скажу вам, нес с опаской: а ну как этот Котик уже там, скандалит, кулаком по окошечку стучит, моего серенького требует?

Прихожу. А там — очередь. И в очереди стоит гражданин. Огромный. Синий, простите за выражение, весь синий, потому что — в моем сером костюме. А костюмчик мой на нем — как на семилетнем ребенке папина шинель. Треснул уже подмышкой. Пуговица болтается. Смотрит гражданин на меня, я — на него. И оба все разом понимаем.

— Ваш? — спрашиваю и киваю на серенький.

— Тьфу, — отвечает. — Разве это костюм? Это удавка. Я в нем вздохнуть не могу. А вы, гражданин, часом, не в моем щеголяете?

— В вашем, — вздыхаю. — И, между прочим, вынужден сообщить: вас там Мурочка у фонтана дожидается. В субботу. Просили передать.

Гражданин побагровел. Оглянулся по-воровски. И — шепотом:

— Записку нашли?

— И записку, — говорю. — И кольцо.

Тут он совсем скис. Взял меня под локоть, отвел в сторонку.

— Товарищ, — говорит, и голос у него дрожит, как студень. — Будьте человеком. Кольцо верните, а про Мурочку — забудьте начисто. У меня, понимаете, супруга. Строгих правил. Если узнает — мне не костюм, мне жизнь в чистку сдавать придется. Насмерть.

И такая на его синей физиономии тоска нарисовалась, что я даже, знаете, проникся. Потому как — свой брат, страдалец. Мы с ним, можно сказать, через эту химчистку породнились. Оба погорели, оба чужую жизнь на себя натянули, оба в ней не поместились.

Обменялись мы костюмами. Тут же, в очереди, за колонной, разоблачились до подтяжек — публика ахнула, дамочка в окошечке зажмурилась. Кольцо я ему вернул, платочек тоже. А насчет Мурочки — рукой махнул. Живи, мол, Котик. Твое дело кошачье.

Надел я своего серенького. И — не поверите, братцы, — до чего же хорошо! Тепло. По плечу. Рукав — где ему положено, у запястья. Родной. Как будто из чужой холодной квартиры домой воротился.

И вот иду я в нем по улице и рассуждаю. Рассуждаю так.

Выходит, что весь человек, граждане, — в костюме. Пока ты в своем — ты и есть ты, серенький, законный, при жене Марусе. А чуть влез в чужой синий — и пожалуйте: уже ты Котик, уже у тебя Мурочка, кольцо, растрата и супруга строгих правил. И не человек ты вовсе, а сплошное недоразумение на чужих пуговицах.

Так что я теперь костюм в чистку — ни-ни. Лучше уж грязненький похожу, да зато свой. Своя грязь, она, знаете, роднее чужой чистоты.

А чистку эту я потом еще долго стороной обходил. Как увижу вывеску — так под ребрами и заскребет. Мурочка, будь она неладна.