Cuentos Nocturnos 16 nov, 17:58

Кошка Наргиз и последний луч, или Кто затворяет ворота ночи в Дербенте

Ночь.

В Дербенте она приходит не с неба и не с моря — она приходит из стен. Из теплого желтого камня Нарын-калы, из узких переулков старого магала, где дома лепятся друг к другу, как ласточкины гнезда. Днем камень копит солнце, а к вечеру начинает тихо отдавать — и вместе с теплом по кварталам крадется темнота.

Амина не спала. Второй час. Или третий — кто их считал.

Она жила в седьмом магале, на кривой улочке без имени — так, одно название, что улочка: две ступеньки вверх, арка, под аркой кошка, за аркой двор с инжиром. Днем тут пахло горячими лепешками, пылью и морем. Ночью — только морем да остывающим камнем. Бабушка спала за стеной и во сне бормотала что-то на своем, старом; дед храпел так, что дребезжала крышка на кувшине. А сон к Амине не шел. Хоть ты тресни.

Потому что было светло.

Не день, нет. Но и не ночь. Небо над крепостью висело странного цвета — как будто кто-то разлил по нему абрикосовый сок и забыл вытереть. Солнце давно ушло за горы, а свет остался. Застрял. Повис над городом, как муха в меду, и не желал гаснуть.

И весь Дербент не спал.

Маялись старики на лавочках у Джума-мечети, под древними чинарами, которым, говорят, по тысяче лет. Ворочались дети. Выли, подняв морды к небу, собаки — тихо, недоуменно, будто спрашивали друг у друга: ну и где, скажите на милость, ночь?

Амина спустила ноги с кровати. Камень пола был еще теплый.

«Пойду посмотрю», — решила она. И сама себе удивилась — обычно ночью ей было боязно даже до кухни дойти. А тут ничего. Только любопытство свербело под ребрами, как заноза.

Она выскользнула во двор, прошмыгнула под аркой — кошка под аркой приоткрыла один глаз, посмотрела вслед и отвернулась, мол, иди-иди, не мое дело, — и побежала вверх. В Дербенте ведь все просто: если не знаешь, куда идти, иди вверх. Рано или поздно упрешься в крепость. Все дороги старого города ведут к Нарын-кале, как нитки к узлу.

Улочки карабкались в гору, цеплялись за склон. Фонари горели вполнакала — берегли свет, что ли. Пахло жасмином из чьего-то двора и жареным луком — кто-то, не выдержав бессонницы, затеял ужин в середине ночи. Где-то капала вода из крана. Кап. Кап. Как часы, которые забыли завести.

У самых крепостных ворот — тех, больших, окованных, что помнят и персов, и арабов, и всех на свете, — Амина остановилась.

Ворота были открыты.

И в этом-то все и дело.

Создавалось впечатление... да нет. Просто было ясно, как дважды два: если ворота распахнуты, свет и утекает. Ему незачем уходить. Вот он и стоит над городом, как гость, которого забыли проводить.

А рядом с воротами, на теплом камне, сидела кошка.

Большая, трехцветная — рыжее, черное, белое вперемешку, будто ее складывали из лоскутов и торопились. Хвост обернут вокруг лап. Глаза — два ночных окна, в которых горит абрикосовое небо.

— Наконец-то, — сказала кошка. — Я уж думала, никто не придет.

Амина села. Прямо так, на корточки, на древние плиты. Говорящей кошке почему-то совсем не удивилась — ночью ведь все можно, ночью грань тонка, как луковая шелуха.

— Ты кто?

— Наргиз, — кошка зевнула, показав розовый язык. — Сторож. Вот уже триста лет затворяю на ночь эти ворота. Как закат — так и закрываю. Легонько толкну лапой, они и сходятся. А город спит.

— А сегодня?

— А сегодня не выходит. — Наргиз прижала уши. — Толкаю — не идут. Потому что в створ закатило луч. Последний. Самый упрямый. Застрял между половинками, и пока он там — ворота не сомкнуть. А пока ворота открыты — ночи нет. А пока ночи нет — никто не спит. Понимаешь арифметику?

Амина кивнула. Арифметику она понимала.

— Так вытащи его.

— Лапами-то? — Наргиз фыркнула. — Луч, девочка, не мышь. Его руками не возьмешь. Он прячется. Укатился уже куда-то в город — я видела, как мелькнул за угол. Рыжий такой, юркий. А у меня лапы коротки да годы долги, по всем магалам за ним не угнаться. Мне ворота стеречь. Вот если бы кто молодой да легкий сбегал...

И кошка посмотрела на Амину. Долго. Внимательно.

— Я, что ли?

— А кто ж еще не спит и сам сюда пришел?

За это не поспоришь.

— А как я его узнаю?

— По теплу, — сказала Наргиз. — Там, где прячется закатный луч, камень горячее обычного. И тихонько светится — изнутри, будто уголек под золой. Иди вниз, к морю. Луч всегда тянет к воде — обратно, к солнцу, что ушло за край. Торопись. Если до крика петухов не вернешь — застрянет навсегда, и будет наш Дербент жить в вечных сумерках. Ни дня, ни ночи. А это, скажу тебе, тоска смертная.

И Амина побежала вниз.

Темнота — та, что была, — расступалась перед ней и смыкалась за спиной. Она бежала переулками, которых днем боялась, и ничего. Ноги сами знали дорогу. Вниз, вниз, туда, где за домами угадывался Каспий — огромный, черный, с дорожкой того самого застрявшего света посередине.

У фонтана на перекрестке — горячо. Амина приложила ладонь к камню борта. Теплый. Теплее, чем надо бы. Но луч уже удрал — только мокрый след на плите, будто кто-то проволок за собой кусок заката.

У порога старой лавки медника — опять тепло. И дальше. И снова.

Луч водил ее по всему нижнему городу. Будто играл. Будто ему тоже было одиноко и не хотелось в темноту — а хотелось, чтоб кто-нибудь за ним побегал, как бегают за котенком с бумажкой на нитке.

И Амина поняла: его не поймать силой. Его можно только позвать.

Она остановилась посреди спящей — почти спящей — улицы. Отдышалась. И сказала — тихо, как говорят с тем, кто боится:

— Эй. Я знаю, тебе страшно. Солнце ушло, а ты остался. Один. В чужой темноте.

Молчание. Где-то вздохнуло море.

— Но ты не потеряешься, честное слово. Ночь — она же не конец. Это просто комната, где все спят. А утром солнце придет за тобой. Оно всегда приходит. Просто подожди немножко. В темноте.

И тогда из щели в кладке — из теплой, нагретой за день стены какого-то дома на спуске к морю — выкатился он.

Маленький. Рыжий. Теплый, как котенок, как хлеб из тандыра, как бабушкина ладонь. Он дрожал. Он и правда боялся.

Амина раскрыла ладони, и луч сам прыгнул в них — свернулся клубочком, замер, засветился ровно и спокойно.

— Пойдем, — сказала она. — Я тебя положу спать.

Вверх идти было тяжелее. Но луч грел ладони, и ноги будто сами несли. У ворот ждала Наргиз — сидела неподвижно, только кончик хвоста подрагивал.

— Нашла, — выдохнула Амина.

— Вижу. Клади в створ. Да не бойся — он теперь смирный.

Амина поднесла ладони к щели между половинками ворот. Луч перетек из рук в теплый камень — тихо, без искры, как вода уходит в песок. Напоследок лизнул ей пальцы — щекотно, тепло — и погас.

Наргиз поднялась. Потянулась — вся, от усов до хвоста. И легонько толкнула ворота лапой.

Они сошлись. Мягко. С глубоким, сытым вздохом, какой бывает у очень старых и очень усталых вещей, когда им наконец можно отдохнуть.

И абрикосовое небо над Дербентом погасло.

Сразу стало темно — по-настоящему, бархатно, звездно. Над крепостью высыпали звезды — крупные, южные, будто кто рассыпал по черному блюду соль. Выкатилась луна, круглая, желтая, точь-в-точь ломоть дыни. Собаки замолчали. Старики на лавочках у Джума-мечети закемарили прямо под чинарами. Погас свет в окне у того, кто жарил лук.

Город уснул. Весь. Разом. Как по команде.

— Вот теперь порядок, — сказала Наргиз. — Спасибо, девочка. Триста лет я одна эти ворота стерегу, и ни разу никто не помог. Ступай домой. Да поспи уже наконец — на тебя смотреть и то зевается.

— А ты?

— А я посижу. Я ночная. Моя работа — чтоб вы спали спокойно.

Амина спустилась к своему магалу. Под аркой все так же сидела кошка — обычная, двор своя — и Амина, проходя, тихонько сказала ей: «И тебе спасибо». На всякий случай. Кошка не ответила — но проводила долгим, понимающим взглядом.

Дома было тихо и тепло. Бабушка больше не бормотала. Дед не храпел. Амина легла, натянула одеяло до носа — и почувствовала, как в самых кончиках пальцев еще тлеет крошечное тепло. Там, где ее лизнул на прощание последний луч.

Утром, конечно, все будет как всегда. Лепешки, море, пыль, инжир. И никто не поверит про говорящую кошку у ворот крепости.

Но Амина-то знает.

И каждый вечер теперь, засыпая, она представляет, как там, наверху, на теплом древнем камне сидит трехцветная Наргиз. Ждет заката. Ловит упрямый луч. И тихонько затворяет лапой ворота — чтобы ночь вошла в город, а город уснул.

Спи и ты.

1x
Cargando comentarios...
Loading related items...

"Todo lo que haces es sentarte y sangrar." — Ernest Hemingway