Конверт, или Как я на юбилей по рублю собирал и в растратчики вышел

В нашей редакции деньги на подарки собирал всегда кто-нибудь один. Несчастный.

В тот год несчастным назначили меня.

Корректору Клавдии Ивановне исполнялось шестьдесят. Тридцать лет она вылавливала из наших заметок пропущенные буквы, лишние запятые и однажды спасла целый номер, заметив, что председатель райисполкома у меня в подписи «одобрил новый сорт», а сорт был свиной. Женщина, одним словом, заслуженная. Такой не сервелат нужен — такой памятник.

Тираспольский, заведующий отделом, вызвал меня и сказал:

— Вы человек аккуратный. Очки носите. Вам и конверт.

Я хотел объяснить, что очки — это близорукость, а не финансовая надежность. Скорее наоборот. Но Тираспольский уже смотрел в окно, и разговор был окончен.

Конверт был обыкновенный, для писем, семь копеек. На нем я вывел: «Клавдии Ивановне — на радость». И пошел по кабинетам.

Собирали по три рубля. Так у нас было заведено: три на юбилей, рубль на проводы, пятьдесят копеек, если у кого родился ребенок. Ребенок дешевле юбилея — не знаю почему. Видимо, ребенок еще ничего для газеты не сделал.

Первым дал Тираспольский. Достал трешку, разгладил ее на столе, будто прощался, и сказал:

— Пишите: заведующий — три рубля.

Я записал. На конверте, карандашиком, столбиком. Как приличный человек.

Дальше пошло сложнее.

Фотокор Гуляев дал пятерку и потребовал два рубля сдачи. Сдачи у меня не было. Я дал ему рубль и обещал еще рубль завтра. Он записал это себе в блокнот. Гуляев вообще все записывал — профессия.

Машинистка Верочка дала три рубля, но двадцатью копейками. Мелочью. Я пересчитывал ее на подоконнике минут десять, и одна монета укатилась под шкаф. Двухкопеечная. Я полез за ней, зацепил головой полку, и на меня спланировала подшивка за прошлый квартал. Так за две копейки я заплатил шишкой. По совести — невыгодно.

Отдел писем сдал дружно. Спорта — половина. Сельхозотдел не сдал вовсе: сказали, они Клавдию Ивановну не знают. Хотя она их знала. По ошибкам.

К вечеру в конверте лежало сорок семь рублей с копейками. Я купил настольные часы — «Янтарь», с боем, семнадцать рублей. Букет — три. Открытку — тридцать копеек. Оставалось двадцать шесть рублей семьдесят, и я, как честный человек, решил докупить подарок повесомее.

Вот тут-то все и завертелось.

Юбилей справляли в актовом зале. Клавдия Ивановна сидела во главе стола в новой кофте, торжественная, как ее собственная фамилия. Тираспольский произнес речь про букву и про совесть. Все хлопали. Вынесли часы «Янтарь». Часы, надо сказать, тут же и пробили — некстати, в середине тоста, — но это уже мелочь.

А потом Гуляев, фотокор, поднялся и спросил. Громко. Через весь зал:

— А остаток куда?

Зал притих.

— Какой остаток? — спросил я.

— Собирали сорок семь. Часы — семнадцать. Букет, конфеты. Где еще двадцать рублей?

Я похолодел. Двадцать рублей и вправду где-то были. То есть я их не украл — я их истратил на второй подарок, шерстяной платок, за девятнадцать восемьдесят, и платок этот лежал у меня в портфеле, я приберегал его для эффектного финала. Но объяснить это в тишине, под сорока взглядами, оказалось решительно невозможно. Язык деревенел. В горле першило.

— Платок, — выдавил я. — Там платок.

— Где платок? — спросил Гуляев.

— В портфеле.

— А портфель где?

Портфель я оставил в отделе. На третьем этаже. Под столом.

Пришлось идти. Через весь зал, мимо Клавдии Ивановны, мимо Тираспольского, который смотрел на меня так, будто я не платок забыл, а совесть. Я поднялся на третий этаж, взял портфель, вернулся, развернул платок — серый, в клетку, приличный, — и предъявил. Как алиби.

Платок Клавдии Ивановне понравился. Часы понравились. Все, в общем, кончилось хорошо.

Кроме одного.

Одной монеты — той самой, двухкопеечной, что укатилась под шкаф, — в конверте не хватало. Гуляев, человек дотошный, свел дебет с кредитом и обнаружил недостачу. Две копейки.

Объяснять про шишку я уже не стал. Достал из кармана двушку и положил на стол. Тираспольский кивнул удовлетворенно, как бухгалтер, у которого наконец сошелся баланс.

С тех пор в редакции деньги на подарки собирает Верочка-машинистка.

А про меня Гуляев, когда речь заходит о честных людях, говорит уклончиво:

— Ну, этот-то? Этот две копейки вернул. При всех.

И все понимающе молчат.