Конденсат на той стороне

Пятьсот рублей. ГП-5, почти новый, пишет Гена. Кирилл листал «Авито» вот так, без дела, как люди листают перед сном — мозг требует развлечения, а тело уже начинает клониться вниз. Искал портативную колонку, наткнулся на противогаз. Ну ладно, почему нет.

Объявление — голое; одна фотография маски на белом фоне, хобот фильтра, резина цвета болотной тины (или болото цвета этой резины, неважно). Описание; три слова. Аккаунт без аватарки, 2019 год, ноль отзывов. Имя — Гена.

Кирилл написал: «Добрый день, ещё продаёте?»

Ответ пришёл четыре секунды спустя. Ночь. Час двадцать семь. Экран вспыхнул, и там было:

«Да.»

Ни здравствуйте, ни смайлика, ни вежливого вопроса в ответ. Просто один слог и точка. Кирилл почему-то улыбнулся.

Договорились на субботу, у выхода из «Щёлковской». Кирилл сам себе подумал: для страйкбола подойдёт, ребята оценят; или на стену повесить; или вообще — какая разница, пятьсот рублей, это ж два латте и никаких больше раздумий.

***

Гена вышел из толпы мужчиной примерно шестидесяти лет; может быть, пятидесяти пяти; может быть, семидесяти — лицо у него было такого типа, которое не стареет, а как бы съёживается, становится жилистым. Серая куртка; серые брюки; глаза цвета замёрзшего озера. Руки крупные, с короткими ногтями, чистые, но какие-то отсыревшие — прямо как газета, которую оставили в подъезде на целую неделю.

Он не поздоровался.

Протянул пакет «Дикси» — помятый, с рыжим пятном на дне, может ржавчина, может морковный сок — и стоял. Молчал. Ждал, что ли.

Кирилл полез в карман за телефоном; надо деньги отправить. Поднял глаза, чтобы спросить номер счёта.

Но Гена уже уходил. Спина; куртка; затылок с ежиком; не обернулся ни разу. Просто шёл ровно, как маятник, через десять секунд уже не виден в толпе у турникетов.

Кирилл стоял; потом пожал плечами. Пятьсот рублей — не те деньги, за которыми люди бегут по метро за незнакомцами. Заглянул в пакет.

Маска лежала мордой вверх. Стёкла круглые; резина пахла сильно, густо, как подвал, как гараж, что не проветривали с девяноста первого года. Кирилл потрогал фильтр. Холодный.

На левом стекле; изнутри; капли.

Конденсат.

Вот; перепад температур; в пакете лежала, Гена нёс в рукахи, снаружи плюс два, потом руки тёплые — маска остыла, вот и запотела. Всё логично. Физика; восьмой класс. Кирилл сунул пакет в рюкзак и прошёл к турникету.

В наушниках Molchat Doma играл; «Судно»; он не выбирал, алгоритм подкинул, палец на play и забыл. Борис Рыжий; синтезатор; голос, как из подземелья.

«И когда ты допьёшь...»

Эскалатор ехал вниз.

***

Дома вытащил маску на кухонный стол и начал её изучать, как в музее. Резина была мягче, чем он ожидал; не потрескавшаяся, не превратившаяся в резину; действительно, почти новая, можно было бы сказать. На затылочных ремнях — бирка, выцветшая, но читаемая: 1983 год. Сорок три года назад. И — почти новая. Интересно.

Он покрутил маску в руках. Понюхал; подвальный дух, теперь уже слабее. Протёр стёкла салфеткой. Конденсата не было.

Вот. Физика.

Примерил.

Резина обхватила лицо плотно, с лёгким присасыванием; стёкла плотно; скулы и подбородок в тисках. Дышать стало медленнее; воздух идёт через фильтр с влажным, едва слышным хрипом. Звуки комнаты стали далёкими и неясными; холодильник гудит где-то за стеной, за двумя стенами, за целым домом. Кирилл постоял минуту, посмотрел на своё отражение в чёрном экране телевизора: голова насекомого; два мёртвых круглых глаза; хобот вниз.

Жутковато.

Ребятам понравится.

Снял маску; в ванную умыться; лицо чесалось от резины. Включил кран. Поднял голову.

Зеркало.

На зеркале — след дыхания; овальное, мутное пятно, медленно исчезающее по краям; такое, какое остаётся, когда дышишь на стекло близко и тепло.

Кирилл только что вошёл в ванную. Он был в маске — на кухне — ровно минуту назад. Дышать на зеркало не дышал.

Пятно сжималось. Тает медленно. Секунда, две, три — и вот чистое стекло, и в нём его лицо, бледное, с красными полосами от резины на щеках.

Пар из крана. Горячая вода. Логично.

Но кран он не включал на горячую. Холодная была.

Кирилл выключил воду; вытер лицо полотенцем и вышел. Закрыл дверь ванной — зачем-то, он никогда не закрывал, но на этот раз закрыл.

***

В три часа ночи песня включилась сама.

Нет — не сама. Локоть нажал на экран, он спал с телефоном на подушке. Но проснулся не от музыки. Проснулся от дыхания.

Тихого. Ритмичного. С влажным хрипом — через фильтр.

Из кухни.

Кирилл лежит и слушает. На подушке телефон; Molchat Doma играет; синтезатор плывёт как дым, как что-то, что медленно растворяется в воздухе. А под музыкой, совсем рядом, под дыханием Бориса — вдох, выдох, вдох, выдох. Мерно. Спокойно. Как будто на кухне кто-то сидит за столом и просто дышит через противогаз, не торопясь, ожидая.

Он пролежал минут пять. Или двадцать. Телефон показывал 3:14, потом 3:17, потом он перестал смотреть, потому что каждый раз, когда поворачивал голову к экрану, боковым зрением, краем, ему казалось, что в дверном проёме спальни стоит что-то.

Не кто-то.

Что-то.

Круглые стёкла. Хобот. Всё как надо.

Он не повернулся проверить. Просто лежал; смотрел в потолок; слушал дыхание и песню, которые совпадали по ритму — вдох на сильную долю, выдох на слабую, словно мелодию сочинили под это дыхание, или дыхание приноровилось к мелодии.

«И когда ты допьёшь, и когда ты допьёшь...»

В 3:41 дыхание оборвалось.

Просто — на полувдохе — оборвалось. Тишина. Холодильник загудел громко, как трактор; Кирилл вздрогнул и понял, что до этого весь дом молчал, полностью молчал.

Он досчитал до ста. До двухсот. Встал.

Прошёл на кухню; включил свет.

Маска лежала на столе. На том же месте. Мордой вверх. Стёкла чистые, сухие.

Нет. Не совсем чистые.

На левом стекле; изнутри; конденсат. Мелкие капли. Свежие. Они медленно стекали вниз, собираясь в тонкую дорожку, как слёзы, как будто маска плачет. Маска лежала на столе, и внутри неё кто-то только что дышал. Или дышит прямо сейчас.

Кирилл взял маску и поднёс к уху; зачем — не знает.

Тихо.

Совсем тихо. На грани слышимости, на грани того, что может быть просто шумом крови в собственных ушах — выдох. Один. Долгий. Тёплый воздух коснулся его пальцев.

Маска упала на стол. Кирилл отошёл, сел на пол; ноги просто взяли и сели, без его участия. Посидел так.

Потом встал; взял пакет «Дикси», положил маску внутрь, завязал ручки двойным узлом, вынес на лестничную площадку и поставил у мусоропровода. Вернулся домой; закрыл дверь; повернул замок дважды.

***

Утром пакета не было.

Кирилл подумал: соседи; может, уборщица; может, дворник. Люди берут — бесплатное, ничейное, в мятом пакете.

Выдохнул. Пошёл на работу.

Вечером вернулся; разулся; на кухню.

На столе маска ГП-5. Стёкла влажные изнутри. Рядом пакет «Дикси», аккуратно расправленный.

Телефон завибрировал.

«Авито». Сообщение от Гены.

Кирилл открыл.

«Возврату не подлежит.»

Точка.

Он стоял на кухне; свет горел; за окном обычный двор, машины, кто-то выгуливал собаку. Из телефона — Molchat Doma; он не включал; плейлист запустился сам; почти уверен; ну или локоть опять нажал.

Маска лежала и смотрела.

Внутри стёкол конденсат сгустился; капли стали крупнее; они текли не вниз, а вверх, к переносице, собираясь в точку; маска всасывает воздух; в ней, не снаружи, а внутри, по ту сторону стекла, в том пространстве, которого физически нет между резиной и лицом, кто-то делает медленный, очень медленный вдох.

Кирилл не стал подносить маску к уху.

Вместо этого он сделал кое-что похуже.

Он надел её.

Резина обхватила лицо; плотно; привычно; как в первый раз; стёкла запотели; на секунду ничего не видно; потом конденсат осел и он увидел кухню: стол, чайник, окно.

И отражение в окне.

Двое.

Он в маске.

И кто-то за его спиной; тоже в маске; стоит очень близко; почти касаясь затылка.

Кирилл рванул резину с лица.

Обернулся.

Никого.

Кухня; свет; чайник; тишина; одно отражение — его, без маски, красные полосы на щеках.

Маска лежала на полу. Стёкла чистые. Сухие. Как будто ничего не было.

Но в ванной — он слышал это; совершенно точно слышал — кто-то выдохнул на зеркало.