Колышек, или Как я себе полметра отвоевал, а веранду проиграл

Дача мне досталась не то чтобы дача — так, шесть соток в товариществе «Мичуринец», под самым лесом. Домишко, грядки да кустов десять смородины. И сосед. Сосед по фамилии Еремин — человек тихий, из тех, что и «здрасьте» скажут вполголоса, будто извиняясь. Я такого тихого, братцы мои, сразу заподозрил. Потому что за всякой тихостью, доложу вам, обыкновенно и прячется главная человеческая пакость.

А пакость обнаружилась весной.

Вышел я, значит, по теплу межу оглядеть. Штакетник у нас с Ереминым общий, серенький, вкопан еще, поди, при царе Горохе. И вот стою я, гляжу — и что-то мне в глаз попадает. Нехорошее. Будто забор-то не по прямой идет, а этак с ленцой, с загогулиной, и загогулина эта — аккурат в мою сторону.

Я приложил бечевку. Померил. Сорок сантиметров.

Сорок, братцы мои! Целых сорок сантиметров моей законной земли Еремин тихой сапой к себе оттяпал. Я как это дело сообразил, так у меня под ребрами что-то дернулось — вроде как рыбину подсекли. Сорок сантиметров! Да на них, ежели по уму, целый ряд редиски посадить можно. Или две. Или, я извиняюсь, куст крыжовника, который потом внукам плодоносить будет.

— Пантелей Кузьмич, — говорю я ему через забор культурно, но с металлом. — Вы мне межу-то подвиньте обратно. По-хорошему.

А он, тихоня, шапку мнет.

— Дак она, — говорит, — Игнат Саввич, отродясь тут стояла. Забор-то. Я его не двигал. Я его, можно сказать, боюсь тронуть — рассыплется.

Отродясь! Слыхали? У них все «отродясь». А ты пойди докажи. Нет, думаю. Тут одним разговором не возьмешь. Тут нужна наука.

И я вызвал землемера.

Землемер приехал в четверг, на велосипеде, с рейкой и с таким железным колесиком на палке, которым он землю обмерял, будто выгуливал. Мужчина серьезный, в кепке, и рулетку доставал из портфеля так торжественно, точно орден. Двадцать пять рублей взял вперед. «Наука, — говорит, — гражданин, денег стоит».

Ну, думаю, теперь-то мы Еремина к стенке и припрем. Всем товариществом припрем. Я даже председателя Тычинкина позвал — для солидности, чтоб при свидетелях торжество мое зафиксировать. И соседку Пелагею с той стороны. И еще двух дачников, что мимо шли с лейками. Народу набралось — как на похоронах, только веселее.

Землемер походил. Покрутил колесиком. Порейкой поводил. Сверился с планом, который у него в трубочку был скручен. Помолчал. Потом еще раз промолчал — уже с каким-то, я бы сказал, зловещим оттенком. И говорит:

— Значится, так. Забор ваш общий стоит правильно. Копейка в копейку. Никаких сорока сантиметров тут нету и не бывало.

Я аж задохнулся.

— Как это нету? Я ж бечевкой мерил!

— Бечевка, — отвечает он холодно, — это, гражданин, не документ. Документ — вот. — И тычет в план. — А по документу межа у вас идет вот отсюда. И проходит она... — тут он прищурился, прошелся колесиком еще раз, для верности, — проходит она аккурат через вашу веранду. Вот через эту. Пристроечка-то ваша, гражданин, на ереминской земле стоит. На восемьдесят сантиметров зашла.

Тишина.

Такая, братцы мои, тишина настала над «Мичуринцем», что слыхать было, как у Пелагеи в ведре вода плещется. Все на меня смотрят. Тычинкин смотрит. Землемер смотрит. И Еремин смотрит — тихо, виновато, будто это он чего натворил.

Восемьдесят. Я, значит, за свои сорок сантиметров все товарищество на ноги поднял, науку выписал, четвертной отдал — а сам-то, выходит, чужой земли вдвое больше под веранду подгреб. Пока сорок вымерял — восемьдесят прозевал.

— Так что, — землемер портфельчик застегивает, — либо вы гражданину Еремину за землю доплачиваете, либо веранду двигаете. По закону.

И уехал. На велосипеде. С моими двадцатью пятью рублями.

А Еремин, тихоня, подошел ко мне, шапку мнет и говорит вполголоса, будто извиняется:

— Да вы, Игнат Саввич, не двигайте ничего. Стоит и стоит. Мне-то, — говорит, — что. Мне тех восьмидесяти сантиметров и не жалко вовсе.

И вот это, братцы мои, было обиднее всего. Что не жалко. Что я тут воевал, кипел, справедливость выхаживал — а ему, оказывается, не жалко.

Веранду я, конечно, не двинул. Куда ее двигать — она на сваях. А смородину с той весны так и не тронул. Растет она у меня прямо на меже, дура, — половина корней моя, половина ереминская. И ягоды с нее мы теперь по-соседски делим: которые с моей стороны свисли — мои, которые к нему перевесились — его.

Ее, смородину, никакой землемер не переубедит. Она про межу знать не желает. И, доложу вам, правильно делает.