Коллекционер кассет

Ночная смена в видеопрокате — это работа для того, кто разлюбил живых людей и полюбил их тени на пленке.

Меня зовут Костя. Пятнадцать лет назад я уехал из России и застрял в Японии, в пригороде Токио — тихий район в префектуре Сайтама, где узкие улочки, автоматы с горячим кофе на каждом углу, синие черепичные крыши и всегда пахнет дождем и жареным тестом из лавки на углу. Я люблю это место. Вечером зажигаются бумажные фонари над входом в храм, кошки бесшумно перетекают по заборам, и все такое маленькое, аккуратное, будто игрушечное.

Я смотритель в крохотном видеопрокате «Мэгуми» — две комнаты, стеллажи до потолка, запах пыльной пластмассы и старого винила. Днем тут дети берут аниме, а ночью — я один, лампа, чайник и мои кассеты. Я коллекционирую VHS, старые, редкие. Пью я зеленый чай, но по-русски, вприкуску с сушками, что мне мать присылает бандеролями. И слушаю в наушниках русское, чтоб не одичать. В ту ночь — Земфиру:

«Хочешь, я убью соседей, что мешают спать? Хочешь, буду до утра стихи тебе читать?»

Есть у нас постоянный клиент. Молодой, тихий, всегда улыбается, кланяется. Приходит поздно, когда никого. Странный: руки у него скрючены, изуродованы, будто с рождения, — он неловко держит кассеты, прижимает к груди. Берет всегда одно и то же: детские передачи, съемки утренников, мультики, все про маленьких девочек. И сдает свои — самодельные записи, без этикеток, просто черные кассеты с номерами маркером. «Мои съемки, — улыбается. — Хобби. Я снимаю деток. Они такие чистые».

По району в те месяцы творилось страшное. Пропадали девочки. Маленькие, четыре, пять, семь лет — с детской площадки, по дороге из садика, у автомата с газировкой. Весь пригород гудел, на столбах — листовки с фотографиями, матери дежурили у школ. Полиция сбилась с ног, но зацепиться было не за что: свидетелей нет, только — кто-то видел молодого человека с камерой. Кто-то — фургончик. Кто-то — просто тень.

В ту ночь он принес новую кассету. Без номера. Протянул скрюченной рукой: «Костя-сан, посмотрите. Моя лучшая работа. Свежая совсем». И улыбнулся — так широко, так по-детски, что у меня под ребрами прошел мерзкий холодок.

Я вставил кассету в служебный магнитофон, за стойкой, когда он ушел в глубь зала, к стеллажам. На экране — детская комната, игрушки, и девочка. Та самая, с последней листовки на столбе у храма. Живая. Испуганная. Смотрит в камеру. А за кадром — его голос, ласковый: «Не бойся. Ты теперь будешь всегда. Ты теперь на пленке. Пленка не стареет. Я тебя сохраню».

Пленка не стареет. Он их коллекционировал. Как я — свои кассеты. Только я собирал чужие тени. А он — забирал живых, чтобы сделать из них тени. Навсегда.

Меня замутило. И тут я почувствовал: он стоит у меня за спиной. Тихо подошел, бесшумно, как здешние кошки. Смотрит на экран через мое плечо. И на скрюченных руках у него — не кассета. Провод. Тонкий, аккуратный, обмотанный вокруг искалеченных пальцев.

«Вам понравилось, Костя-сан? — прошептал он у самого уха. — Вы понимаете. Вы тоже собираете. Мы с вами одинаковые. Только вы собираете пленку, а я — тех, кто на ней. Хотите, я и вас сохраню? Вы такой одинокий. Вас тоже никто не хватится. Иностранец, ночью, один».

Всех. Одинокий. Никто не хватится. Я в жизни на трех континентах слышал эти слова от разных людей — а суть одна.

Я схватил чайник с кипятком — единственное, что было под рукой, — и плеснул назад, не глядя. Он взвизгнул — тонко, по-детски, отшатнулся. Я выскочил из-за стойки, вылетел в ночь, под бумажные фонари, к автомату с кофе, где горел живой свет, замолотил в стекло круглосуточной лавки, где старик-хозяин как раз протирал прилавок.

Полиция приехала быстро. В прокате его уже не было — только на полу валялся тот провод и его черные кассеты без этикеток, аккуратным рядком. Их забрали. По ним, говорят, и распутали все. Что было на пленках — газеты не писали, а следователь, что снимал с меня показания, всю ночь потом сидел на улице и курил, не в силах вернуться внутрь.

Его взяли через неделю. Тихого, улыбчивого, со скрюченными руками. Он и не отпирался. Говорил: он их не убивал. Он их сохранял. На пленке. Навсегда.

Видеопрокат «Мэгуми» закрылся. А я больше не коллекционирую кассеты. Мне теперь страшно вставлять в магнитофон пленку без этикетки. Потому что я знаю: где-то на свете лежат еще его записи, черные кассеты с номерами маркером. И на каждой — живет девочка, которую он «сохранил». Смотрит в камеру. Ждет зрителя. Пленка ведь не стареет.