Когда смолкнет рояль

Настройщик слышит рояль как человека.

У каждого — свой голос, своя болезнь. Один хрипит простуженным басом. Другой врет в верхах, будто у него зубы шатаются. Третий держится молодцом, а копнешь молоточки — а там моль, труха, войлок съеден, и красивый снаружи инструмент внутри давно мертв. Илья про людей думал так же. Профессия испортила. На улице он слушал не что говорят, а как — фальшиво или чисто, — и почти всегда фальшиво.

Этот рояль, в квартире на набережной канала Грибоедова, хрипел и врал одновременно. Старый «Беккер», дореволюционный, простуженный сыростью петербургских стен, забытый. Такие стоят по коммуналкам Коломны десятилетиями — как мебель, как совесть, к которой не подходят.

Пришел он вечером, как условились. Ноябрь, темень с четырех, фонари в желтой мороси, вода в канале черная и стоит, будто застыла. Свернул с Сенной, мимо доходников с облупленными атлантами, в подворотню, в двор-колодец, где неба — квадратик, а внизу вечные сумерки. Черная лестница пахла котами, сыростью и жареным луком из-за чьих-то дверей. Он поднялся на четвертый, отпер оставленным ключом.

Хозяев не было.

На крышке рояля — конверт с деньгами и записка: «Настройте, пожалуйста, уйду поздно. Спасибо». А ниже — другой рукой, торопливой, вкось: «Не переставайте играть до полуночи. Что бы ни услышали. Это важно».

Илья хмыкнул. Чудят люди.

Он разложил инструмент — камертон, ключи, клинья, — взял «ля», чистое, эталонное, четыреста сорок герц, звенящее вечностью. Работа пошла. За окном стоял мертвый двор-колодец. Где-то далеко, этажом ниже или выше, играло радио, и сквозь стены пробивалось знакомое:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками,
осень, я давно с тобою не был…»

В городе третий месяц было неспокойно. В газетах — про «того, что приходит в тишину». Странный убийца. Не грабил, не искал наживы — входил в дома по ночам, где было тихо и темно, и уходил, оставляя тишину уже навсегда. А недавно в редакцию пришло письмо. Кривым почерком. Убийца обещал: в такую-то ночь он пройдет по городу, и всякий дом, где будет звучать музыка, живая музыка, он минует. А где смолкнет — войдет.

Газету с этим письмом Илья, между прочим, видел здесь же — на столике, аккуратно вырезанную, подчеркнутую. Хозяин, видать, из пугливых.

К одиннадцати рояль запел. Илья для проверки прошелся по клавишам — гаммы, арпеджио, потом, для души, что-то простое, ту самую, про осень. «Беккер» отвечал уже чисто, тепло, будто ожил, будто поблагодарил.

И тогда в квартире стало на одного человека больше.

Он не услышал шагов. Он почувствовал — как чувствуешь чужое дыхание затылком. Из темного коридора, из глубины квартиры, где он был уверен, что никого нет, тянуло холодом и чем-то железным. Половица скрипнула. Одна. Осторожно.

Руки у Ильи заледенели над клавишами.

«Не переставайте играть до полуночи. Что бы ни услышали».

Он заиграл. Громче. Ту же осень, по кругу, потому что рук уже не слушались пальцы, а эта мелодия жила в них сама. За спиной, в темноте коридора, кто-то стоял и слушал. Илья это знал так же точно, как знал фальшь. Оно не подходило. Оно ждало паузы. Одной паузы — чтобы шагнуть.

Стрелка на его карманных приближалась к двенадцати мучительно медленно. Пот заливал глаза. Пальцы сбивались, и на каждом сбое, на каждой доле тишины, — в коридоре чуть сдвигалось. Ближе. «Играй, — сказал он себе. — Играй, не останавливайся, это все, что тебя держит».

«…доползем ли, долетим ли до ответа:
что же будет с Родиной и с нами…»

Без трех минут полночь у него свело правую кисть. Судорогой. Намертво.

Мелодия дрогнула. Оборвалась на полутакте.

Тишина.

И в этой тишине — с огромным облегчением, будто только этого и ждало полгода, — за спиной у него шагнули.

Раз.

Два.