Книга жалоб, или Как я сам себя столовой на год вперед приговорил

Справедливости во мне, братцы мои, с избытком. Прямо через край плещет. Другой человек проглотит обиду, крякнет да и пойдет себе дальше жить. А я не таковский. Я за правду стою, как верстовой столб, — хоть ты меня тараном бей.

Служил я табельщиком на заводе «Красный металлист». Девятый год. Дело тихое, можно сказать, насиженное: кто пришел, кто опоздал, кому галочку, а кому и выговорок. А обедать ходил в нашу же столовую. Фабрика-кухня, звали ее гордо. Хотя какая там кухня — так, одно звание да пар из окошка.

И вот в прошлый вторник беру я, значит, бефстроганов. Сорок пять копеек.

Деньги не малые. За них в кооперативе целого гуся... ну, не гуся. Но полгуся — точно.

Приношу к столу. Сел. Развернул салфетку — бумажную, серую, вроде как для солидности. Гляжу в тарелку.

А там лук.

Один лук, братцы мои, да соус мучной, цвета старой шинели. А мяса — две нитки. Я их вилкой поддел, к окошку поднес, к самому свету, и пересчитал. Две. И обе, извиняюсь за выражение, жильные — хоть сапоги ими подшивай.

Вот тут во мне что-то и повернулось. Не то чтоб сердце — ниже, в самой что ни на есть области кошелька.

«Гражданочка, — говорю буфетчице, вежливо, но с металлом. — А мясо где?»

Она, не поднимая глаз: «Какое вам еще мясо. Бефстроганов и есть».

«Это, — отвечаю, — не беф. Это луковая трагедия в сером соусе. За сорок пять копеек я желаю видеть говядину, а не ее духовную память».

Народ за соседними столами затих. Ложки повисли. Приятно, знаете, когда за тебя переживают.

«Книгу, — говорю я, и сам себя не узнаю, до того грозно вышло. — Книгу жалоб и предложений. Немедленно».

Заведующий, Пал Степаныч, выплыл из подсобки, как линкор из тумана. Пузо впереди, сам сзади. «Чего шумим?»

«Книгу».

Принесли. Толстая, в коленкоре, с замусоленным углом. Я ее раскрыл с таким чувством, будто ордер на арест подписываю. Достал свое вечное перо — не казенное, заметьте, свое, за два рубля. И — пошел писать.

Писал я, братцы, вдохновенно. Как никогда в жизни. Про две нитки написал. Про луковую трагедию. Про то, что трудящийся человек после смены имеет право на горячее питание, а не на издевательство под мучным соусом. Про сорок пять копеек, которые есть пот и мозоль. Строчки — ровные, запятые — все на местах, я ж при канцелярии девятый год, бумагу чувствую, как рыба воду.

Подписался внизу с росчерком: «Табельщик И. Коржиков. Знаю свои права».

И точку поставил. Жирную. Победную.

Пал Степаныч книгу к себе подтянул. Читает. Губами шевелит. И вдруг — не багровеет, как я ждал, а наоборот, светлеет весь, разглаживается, будто его утюгом прошлись.

«Товарищ Коржиков, — говорит, и голос у него прямо медовый. — А ведь это слог. Это, я извиняюсь, перо. Вы где так навострились?»

«По табелю, — говорю, насторожившись. — А что?»

«А то, — говорит Пал Степаныч и даже за локоток меня взял, ласково, — что мы четвертый месяц ищем общественного контролера. По линии рабочего питания. Человека принципиального. Грамотного. Чтоб за правду, значит, горой. А тут — вы. Прямо с неба».

Я было рот открыл — отказаться. А он уже народу в зал оборачивается:

«Товарищи! Вот гражданин Коржиков встает на защиту нашего общего котла! С завтрашнего дня — общественный контролер столовой!»

И — захлопали. Весь зал. Ложками по столам застучали, как на премьере.

А тут, братцы, такое дело: хлопают — отказаться нельзя. Гордость. Она во мне крепче справедливости сидит, глубже.

Назавтра является ко мне человечек из месткома. С бумагой. «Вот, — говорит, — ваши обязанности. Общественный контролер ежедневно снимает пробу со всех блюд и расписывается в контрольном листе, что питание качественное и трудящимся вреда не наносит».

Я в бумагу гляжу и холодею.

Снимает пробу. Со всех блюд. Ежедневно. И расписывается, что хорошо.

То есть тот самый бефстроганов, те самые две жильные нитки в сером соусе — я теперь обязан скушать. По долгу. И своей рукой удостоверить, что он, сукин сын, вкусен и полезен.

Теперь каждый божий день, братцы мои, в половине первого я иду в нашу фабрику-кухню как на казнь. Беру поднос. Снимаю пробу с щей, где капуста старше меня. С котлеты, в которой хлеба больше, чем совести. С компота, который и не компот вовсе, а подкрашенная вода с биографией.

И расписываюсь. Своим пером. За два рубля.

«Качественно. Нареканий нет. Контролер Коржиков».

Пал Степаныч мимо проходит, подмигивает. Буфетчица мне лишний половник соуса плещет — уважительно. А я жую и думаю одну только мысль, круглую и горькую, как тот компот:

другой бы смолчал про две нитки — и ел бы на людях, по-человечески, раз в неделю. А я за правду встал. И теперь ем эту правду каждый день. По штату.

Вот оно как с принципиальностью-то выходит, братцы. Дорого.