Ключи от чужой памяти

В Тбилиси есть балконы, которые держатся на честном слове, ржавых гвоздях и упрямстве старого дерева. Мой был как раз таким. Улица Бетлеми, Старый город, тот самый склон, где дома карабкаются вверх, к крепости Нарикала, цепляясь друг за друга, как пьяные за плечи товарищей.

Я снимала здесь комнату у бабушки Мананы. Из окна — черепичные крыши, серные бани внизу, а если высунуться и рискнуть шеей — купол Метехи и мутная Кура, которую грузины зовут Мтквари, будто у реки два имени, как у некоторых людей.

Он пришел во вторник. Настраивать пианино.

— Я не вызывала настройщика, — сказала я в приоткрытую дверь.

— Вызов по этому адресу. Бетлеми, дом четыре. — Он показал мне бумажку, которую я не смогла прочитать: буквы плыли, как масло в воде. — И у вас же есть пианино.

Пианино было. Старое, немецкое, «Ronisch», досталось от прежних жильцов. Я к нему ни разу не притронулась — крышка так и лежала закрытая, под слоем пыли и связкой сушеной хмели-сунели, которую Манана вешала «от дурного глаза».

Я впустила его. Не знаю почему. В Тбилиси вообще впускаешь — это город открытых дверей, где сосед приносит хачапури просто так, а таксист довозит бесплатно, если у тебя грустные глаза.

На столе стояли два армуды. Два стакана горячего чая. Будто я знала, что он придет.

Я не помнила, чтобы их наливала.

---

Его звали Давид. Так он представился. Хотя теперь я думаю — это первое, что он забрал. Имя. Потому что сейчас, когда я пишу это, я не уверена: Давид? Дато? Или я сама придумала, чтобы заткнуть дыру?

Он открыл пианино. Провел рукой по клавишам — не нажимая, просто касаясь, как касаются лица спящего. И заиграл.

Мелодию я не знала. И одновременно знала — так бывает во сне, когда чужой дом вдруг оказывается родным. Что-то грузинское, старое, минорное, с этими их полутонами, от которых сводит скулы и хочется то ли плакать, то ли любить. Он играл минут десять. Или пять. Или полчаса — время в Тбилиси течет по-своему, особенно на Бетлеми, особенно в сумерках.

Когда он закончил, за окном была ночь. А я забыла, что делала утром.

Начисто. Проснулась — работала за ноутбуком, переводила какой-то договор. А потом — сразу вечер, его руки на клавишах, и провал. Как страница, вырванная из тетради. Края рваные, а самой страницы нет.

— Вам плохо? — спросил он.

— Я не помню день, — сказала я честно.

— Это бывает от музыки, — ответил он, и не улыбнулся. — Хорошая музыка забирает время. Вы просто не заметили, как оно прошло.

Ложь. Красивая, теплая ложь, в которую хотелось завернуться, как в плед.

---

Он стал приходить.

Мы гуляли по Старому городу — вниз по Бетлеми к Мейдану, где сходятся все дороги и все народы; через серные бани в Абанотубани, откуда валит пар и пахнет тухлыми яйцами и почему-то это прекрасно; по мосту Мира, который местные не любят, зовут «прокладкой» за форму, а туристы фотографируют. Он знал город лучше меня. Показывал дворики, куда я бы никогда не зашла — с виноградом, оплетшим балконы, с колонкой посреди двора, с бельем на веревках, как флаги несуществующих стран.

Мы пили вино в подвальчике на Шардени у старика Резо. Квеври, домашнее, темное, как венозная кровь. Резо наливал, приговаривал тосты — за родителей, за мир, за любовь. За любовь — всегда глядя на меня. И ни разу — на него.

Потому что Резо его не видел.

Я поняла это в тот вечер, когда старик, разливая пятый стакан, вдруг сказал: «Генацвале, ты пей, но не спеши. Одной пить — плохая примета. Найди себе кого-нибудь». Одной. Он сидел прямо напротив меня, Давид-или-Дато, и Резо смотрел сквозь него, как сквозь стекло.

В животе у меня стало холодно и мерзко, будто проглотила лягушку.

— Резо, — сказала я тихо, — а мужчина рядом со мной?

Старик нахмурился. Погладил усы. И ответил так ласково, что стало страшно:

— Деточка, ты уже месяц приходишь одна. Садишься за этот столик. Заказываешь два вина. И одно всегда остается полным.

---

Полным.

Я бежала домой вверх по склону, задыхаясь — Тбилиси весь из ступеней, город-лестница, — и в голове колотилось: месяц. Целый месяц. А я помнила только дни, обрывки, лоскуты. Где остальное?

Дома я стала искать. Телефон — ни одного его сообщения. Соседка Манана — «какой мужчина, деточка, ты одна живешь, тихая такая, все за пианино сидишь». За пианино. Я, которая ни разу не открыла крышку.

Я подошла к «Ronisch». Открыла. И руки — сами, без меня — легли на клавиши и заиграли ту самую мелодию. Минорную. Грузинскую. Ту, которой я никогда не училась.

Тело помнит то, что стерли из головы.

Я играла и плакала, и с каждой нотой всплывало — не воспоминание, нет, их он забрал, — а чувство. Тепло его плеча. Запах его волос — табак и кинза. То, как он смеялся, беззвучно, одними глазами.

---

Он ждал меня на Нарикала. Наверху, у крепостной стены, откуда весь Тбилиси лежит внизу, как рассыпанные угли — красные, желтые огни в черной чаше гор. Ветер. Внизу — тень «Матери Грузии» с чашей вина в одной руке и мечом в другой: гостям — вино, врагам — сталь.

— Ты забираешь мои дни, — сказала я. — Зачем?

Он долго молчал. Потом:

— Я не выбираю, что брать. Я беру время рядом со мной. Так уж я устроен — все, что человек проводит со мной, стирается. Люди меня забывают. Всегда. Резо не помнит, Манана не помнит. Ты каждый раз впускаешь незнакомца, который пришел настроить пианино, которое ты не вызывала. — Он усмехнулся горько. — Одиннадцать раз я входил в эту дверь. И одиннадцать раз ты наливала два чая, еще не зная почему.

— Тогда уходи, — сказала я. И сама не поверила своим словам.

— Ухожу. Каждый раз ухожу. Стираю себя, чтобы не мучить тебя памятью о том, что теряешь. Но есть кое-что, что не подчиняется мне. Что я не умею забрать.

— Что?

— Ты садишься за пианино и играешь мою мелодию. Ту, которой не знаешь. Руки помнят меня, когда голова уже забыла. И это ведет тебя. Ты наливаешь два чая. Ты идешь к Резо и заказываешь два вина. Твое тело любит меня, даже когда разум пуст.

Ветер рвал слова. Внизу горел Тбилиси, древний, теплый, ничего не забывающий город.

— Завтра я тебя не вспомню, — сказала я.

— Не вспомнишь.

— И послезавтра ты снова постучишь. С бумажкой, которую я не смогу прочитать.

— Постучу.

Я шагнула к нему. Тбилиси держал нас на ладони — город, который построен на серных источниках, на горячей воде, идущей из-под земли, из самого сердца. «Тбили» значит «теплый». Весь город назван в честь тепла.

Он крадет мою память. Уносит дни, стирает свое имя, растворяется, как пар над банями. Но каждый раз, уходя, оставляет мне одно.

Мелодию в моих руках.

И любовь, которую не умеет забрать.