Клиентка без записи

Лариса закрывала салон в десять. Всегда в десять. Привычка, что ли.

Ольга Михайловна — последняя клиентка, стрижка с окрашиванием — ушла в девять сорок, оставила двести рублей чаевых и разлилась по воздуху «Шанелью» (или подделка? неважно). Инструменты убраны, зеркала протёрты, музыка выключена.

Тишина.

Лариса слушала эту гулкую, почти чувствуемую на коже тишину, которая заполняла салон после целого дня чужих голосов, требований, жалоб на бывших. Спорт, работа, мужчины — всегда одно и то же. А в тишине можно было просто стоять, не думая ни о чём.

Седьмого марта. Завтра выходной — спать до одиннадцати, потом к маме на пироги, потом вообще ничего. План хороший, насколько план может быть хорошим, когда ты уже знаешь весь набор вариантов жизни наизусть.

Звонок.

Не телефон, дверь. Кто-то дёрнул ручку, потом постучал — решительно, но в меру. Лариса на часы: 22:14. Салон закрыт. Вывеска выключена. Жалюзи опущены. А она — в тапочках, без лица, пучок на затылке.

Стук повторился. Вежливый стук, такой, который трудно игнорировать.

К двери подошла медленно, отодвинула жалюзи ровно на палец. На крыльце стояла женщина. Молодая, лет двадцати пяти может быть, или чуть младше. Пальто тёмное, длинное, застёгнутое как-то чересчур аккуратно. Волосы чёрные, и они — мокрые, прилипли ко лбу. Дождь был? Лариса не помнила. Вроде бы нет.

— Закрыто, — сказала сквозь стекло.

Женщина улыбнулась. Спокойно. На паспортном фото так улыбаются — нижняя половина лица включена, верхняя нет.

— Укладку. Мне нужна. — Голос как-то глухо звучал. — Завтра... нужно. Праздник же.

Между ними было только стекло, но голос всё равно казался издалека, из-за стены.

Лариса хотела отказать (правда хотела), но — день восьмого марта, укладка, праздник, женщина мокрая (или не мокрая, откуда ей знать) стоит на тёмном крыльце одна, а в кармане ещё две сотни чаевых от Ольги Михайловны. И совесть там же висит на цепочке, как брелок.

Открыла дверь.

— Входите. Быстро только. Домой мне надо ещё.

Вошла женщина.

Запах. Сразу, первым делом — запах, не парфюм и не пот, не то чтобы от дождя. Цветочный, но испортившийся. Как букет лилий на третий день — вода зеленеет, лепестки становятся слизкими, скользят в руке с мясистым звуком. Лариса с запахами работала ежедневно: лак, краска, перекись, шампуни за четыреста рублей. Знала, как они пахнут. Десять лет в профессии, десять лет одни и те же ароматы.

Эта была другая. Совсем.

Может, нишевый парфюм. Сейчас модно платить восемь тысяч, чтобы пахнуть как чердак. Или подвал. Или забытая могила.

Женщина села в кресло. Лариса набросила пеньюар и отдёрнула руку, как от огня.

Шея холодная. Не прохладная, не с мороза — холодная, как дверная ручка в январе, когда на улице минус двадцать. Пальцы обожгло холодом, до боли в суставах, до ломоты, которая не проходит минут пять.

— Вам плохо? — Лариса постаралась, чтобы голос звучал как голос, а не как писк. — Может, вы замёрзли, чаю...

— Нет. Хорошо.

Голос ровный, улыбка на месте, глаза — чёрные, неподвижные, как у статуи.

Расчёску взяла. Волосы у женщины были... потом Лариса долго это слово подбирала, не подобрала, так и не нашла точного. Не мокрые, влажные да, но не от воды. Другая там была текстура — как мох на камне, или как шёлк, который лежал в сырости. Гладкий снаружи, но внутри — затхлость, гниль, что-то неправильное. Расчёска шла слишком легко, волосы не путались, не цеплялись за зубцы, не сопротивлялись.

Как мёртвые.

(Именно это слово потом её озарило, Лариса вспомнит это потом, расскажет подруге по телефону. Она его в голову прогонит, как муху.)

— Какую укладку хотите?

— Как в восьмидесятых. Объём. — Рукой обвела контур вокруг головы. Пальцы тонкие, белые, очень чистые, неестественно. У живых людей под ногтями что-нибудь всегда завязнет. Грязь, косметика, жизнь.

— Начёс? Локоны?

— Да. И чтобы... красиво. Мне нужно выглядеть. Он ждёт.

— Муж?

Пауза. Секунда. Две.

— Нет.

Лариса не стала уточнять. Включила фен.

Фен работал нормально — минут три, потом свет начал мигать. Не отключился, именно мигал, как будто контакт шатался, хотя проводка была новая, Лариса сама в ноябре платила электрику, шестнадцать тысяч, чтобы всё было нормально. Раз, два, три. Стабилизировался. Продолжила.

В зеркале — большом, с подсветкой, том самом, за который отдала чуть ли не ползарплаты — женщина сидела с закрытыми глазами, голову чуть откинула. Спокойная. Настолько неподвижная, что кажется, не дышит вообще. Или дышит так тихо, что фен перекрывает.

Лариса привыкла, что клиентки ёрзают, чешут нос, телефон проверяют, просят чуть левее, жалуются на жизнь. Эта просто сидела, как манекен в витрине, как кукла в музее.

И тень. В зеркале.

За спиной женщины, чуть дальше, у стойки с шампунями — тень. Человеческая, или почти. Руки длинноваты, голова... набок наклонена. Как у собаки, которая слушает музыку, которую не слышит.

Лариса моргнула.

Её нет.

(Подсветка. Мигание. Усталость. Десять часов на ногах. Вот и всё.)

Локоны накручивала на плойку. Волосы держали форму сразу, без лака, без мусса, без помощи. Как будто помнили эту причёску. Как будто раньше, много раз, так лежали, и теперь просто возвращались в свой естественный вид. Если у мёртвого волоса может быть память.

— Раньше такую носили? — спросила, просто чтобы тишину разбить. Тишина давила, как вес.

— Да. Давно.

— Идёт.

Женщина открыла глаза. В зеркало посмотрела.

Лицо. Впервые по-настоящему его увидела, при свете, отражённым. Молодое, да, красивое, безусловно. Но как фотография. Как глянцевая фотография красивого лица. Без морщинок, без микромимики, без этих крошечных подёргиваний, которые делают лицо живым. Когда нормальный человек на себя в зеркало смотрит, он щурится, губы поджимает, голову поворачивает, ракурс ищет. Все так. Эта просто смотрела, как на витрину с той стороны стекла, как на картину в музее.

— Красиво, — сказала. — Спасибо вам.

Пеньюар сняла. Встряхнула. Ни одного волоса. Ни одного за двадцать минут — сушка, расчёсывание, плойка — не выпало на ткань. За десять лет работы такого Лариса не видела. Никогда. У всех выпадают волосы. У всех. Три-пять минимум. У этой — ноль.

Встала женщина.

— Сколько я?

— Тысячу двести. — Голос едва не дрогнул.

Из кармана пальто достала деньги. Бумажные. На стойку положила. Лариса не глядя взяла — а женщина к двери пошла.

— С праздником, — сказала автоматически. Так говорят. Мышечная память.

Остановилась в дверях.

— И вас. — Голос как тот запах — тягучий. — Через парк не ходите. Сегодня.

Вышла. Дверь закрылась. Колокольчик звякнул.

Лариса держала деньги. Холодные. Три купюры. Тысяча и две сотни. Правильная сумма. Но старые. Советские. Образца 1991 года — Лариса знала, у деда такие в книгах между страницами лежали, как закладки. И две сторублёвки с Лениным, хрусткие, как вчера из банка.

К двери бросилась. Рванула ручку. На крыльцо выскочила.

Пусто. Улица пустая, фонарь жёлтый горит. Дождя не было. Асфальт сухой, совсем сухой, ни луж, ни следов, ни мокрых отпечатков на ступенях.

На капоте припаркованной «Шкоды» сидел кот и смотрел на неё не мигая. Зелёные глаза в ночи.

Салон заперла. Свет выключила. Сумку собрала. Руки тряслись — мелко, противно, как после пятой чашки кофе.

Домой пошла не через парк. Длинной дорогой — по проспекту, мимо супермаркета, мимо аптеки, мимо остановки. Пятнадцать минут вместо семи.

Утром восьмого марта, за кофе, ленту новостей открыла. Привычка. Третья строчка:

«В парке на Кирова обнаружено тело женщины. По предварительным данным, смерть наступила около 23 часов 7 марта...»

Чашку поставила. Медленно. Очень медленно.

На тумбочку у входа глянула, где вчера советские купюры положила.

Их там не было.

Вместо них — три лепестка лилии. Бурые, скользкие, с тем самым запахом. Запахом гниения и забвения.

Лариса их не тронула.

В салон пришла к двенадцати. Открыла. Включила свет. Всё обычное: зеркала, кресла, стойка.

На полу у кресла, где сидела ночная клиентка, лежал один волос. Чёрный, блестящий, длинный.

Холодный на ощупь.