Каравай, или Как я целой очереди справедливость навел, а сам без хлеба ушел

Пекарня у нас в доме открылась весной. На месте, где раньше был магазинчик «Все по сорок» — тапки, батарейки, брелоки с чужими именами, которые никому не подходили. Теперь вывеска «Теплый край», муку возят с утра, а к пяти выносят подовый хлеб. Горячий. Круглый. По восемьдесят девять рублей.

И вот тут, братцы, все и завертелось.

Слух пошел через домовой чат. Сидит наш дом в этом чате, как караси в бочке: тесно, а все равно шевелятся. Написала Валентина с четвертого: «Девочки, в пять выносят каравай, берите, пока теплый, разбирают влет». И к пяти у прилавка образовалась не очередь. Куча-мала.

Я, Петр Никифорович, подошел без пяти. Хлеба мне, честно сказать, и не шибко. Дома полбатона лежало, и тот вчерашний, но не заплесневел еще — стало быть, годный. А тут — горячий. Как не взять. Тем более народ. Где народ, там ведь и я.

Подхожу. И что вижу.

Непорядок.

Стоят кто как. Парень самокат к стеклу приткнул и сам будто тут с рождения растет. Женщина в лиловом берете пристроилась сбоку у окошка — вроде и не в очереди, а рука уже к прилавку тянется, как за своим. Мужичок у стенки делает вид, что он сам по себе, гуляет, а глазом — зырк, зырк на ту дверцу, откуда хлеб понесут. Двое молодых уткнулись в телефоны и вообще, кажется, забыли, зачем пришли.

И никакого, значит, строя. Кто первый — тайна. Кто крайний — загадка почище. Колышется живая масса, будто студень на блюде, если блюдо потрясти.

Ну этого я не могу. У меня от такого внутри чесаться начинает.

— Граждане, — говорю. — А кто крайний-то?

Молчат. Переглядываются. Берет плечом повел: я, мол, тут вообще мимо проходила.

— Так, — говорю. — Крайнего нету — будем наводить. По-честному. Кто во сколько подошел, тот там и стоит. Вы, — тычу в мужичка у стенки, — во сколько?

— Ну… без десяти, — и глаза в пол.

— Врет, — спокойно роняет бабушка сзади. — Он с четырех тут отирается, я с балкона видала.

Вот тут и началось.

Мужичок побагровел, забожился. Бабушка стоит на своем, как утес. Парень с самокатом влез: «А чего вы вообще командуете, дед?» Я на него глянул так, что он самокат к себе поближе подтянул. Дед. Я, может, этому дому в организации больше пользы принес за пять минут, чем ты за всю свою беговую жизнь.

Взял я, короче, дело в свои руки. Достал из кармана квитанцию за воду, на обороте карандашик (я всегда с карандашиком, мало ли жизнь спросит) — и давай переписывать. По справедливости. Кто с четырех — тот первый. Кто подошел при мне — тот в хвост.

— Первая, стало быть, вы, гражданочка, — говорю берету. — Раз с четырех.

А берет вдруг гонор включает:

— Я вообще через приложение заказывала. У меня бронь. Мне и стоять не положено.

— Какая-такая бронь? — говорю. — Тут живая очередь. Живого человека приложение не заменит. Живой человек ножками пришел, ножками и получит. Отставить бронь.

И — веришь, братцы? — вся толпа за мной пошла. Как один. Отставить бронь! Живая очередь! Народ, он справедливость нюхом чует, ему только вожака подай. И стал я у этого прилавка вроде как маршал. Всех по номерам расставил, каждому его место указал, самокатчика в самый хвост определил — за нахальство. Стоят смирно, довольные. Порядок.

А я, чтоб уж совсем показать, какой я не жадный, какой я над всей этой суетой человек, взял да и говорю:

— А я, граждане, последним встану. Мне не к спеху. Я не за хлебом — я за порядком.

Широкий жест. Толпа аж крякнула от уважения. Берет посмотрела на меня уже по-другому — с почтением.

Вышла продавщица. Оксана, по бейджику. Молоденькая, в фартуке. Вынесла поднос.

— Каравай сегодня двенадцать штук, — говорит. — Больше тесто не подошло.

Двенадцать.

А нас, честных, по моему списку — тринадцать.

И пошло. Первая — берет. Вторая. Третья. Идут мои номера, разбирают теплое, нюхают, млеют. Бабушка свое взяла, мужичок покаянный взял, самокатчик и тот в хвосте дождался. Двенадцатый ушел с последним. А я, тринадцатый, стою.

Пустой поднос. Мучка на нем одна.

— А вы бы, дедушка, в приложении бронь оформили, — говорит Оксана жалостливо. — Кто заказал, тем мы отдельно отложили, в подсобке. Им и стоять не надо было.

Вот тебе и живая очередь. Те, кого я, как самозванцев, из своей справедливости вычеркнул, преспокойно взяли свое в подсобке. А я, законник, честнее всех — при пустом подносе.

Повернулся уходить. Тут берет меня за рукав.

— Никифорович. Возьмите половинку. Вы ж нам все по совести устроили.

И ломает свой каравай пополам. Горячий, зараза, — пар идет.

Хотел я гордо отказаться. Уже и грудь набрал. А рука сама взяла.

Шел домой с чужой половинкой. И, доложу вам, вкуснее хлеба я в жизни не ел. Оттого, видать, что чужой. Справедливость — она, братцы, вон какая выходит: горячая, круглая, а все одно — не своя.