Как провинциальный печатник изобрёл роman — и довёл всю Европу до слёз над «Клариссой»

265 лет назад, 4 июля 1761 года, в Лондоне умер человек, из-за которого дамы падали в обморок над письмами вымышленной девушки, а мужчины писали друг другу гневные записки: «Немедленно расскажите, чем закончилось!». Звали его Сэмюэл Ричардсон. И да, вот это и есть та самая дата — сегодня, только 265 лет спустя.

Он не собирался становиться писателем. Вообще.

Ричардсон был печатником. Пятьдесят с лишним лет, одышка, слабое здоровье, скучная контора на Солсбери-корт. К нему обратились коллеги-издатели с простой просьбой: составь сборник образцовых писем — для служанок, которые не знают, как правильно попросить хозяина о прибавке или отказать назойливому ухажёру. Практическое пособие. Ничего больше.

Он начал писать одно такое письмо — от лица служанки, которую домогается хозяин. И не смог остановиться. Письмо превратилось в переписку. Переписка — в роман на 500 страниц. Так родилась «Памела» (1740). Издательский сборник советов внезапно стал бестселлером, о котором говорил весь Лондон.

Тут вот что важно понять про восемнадцатый век: романов как жанра почти не существовало. Была поэзия, была драма, были нравоучительные трактаты. А тут — обычная девушка, её страхи, её мысли, изложенные будто бы её собственной рукой, без всякого рассказчика-всезнайки между читателем и героиней. Люди читали это и натурально не понимали, что происходит с их нервной системой.

Церковные проповедники читали отрывки из «Памелы» с кафедры. В деревне Слау, если верить легендам, звонили в колокола, когда книга дошла до сцены свадьбы героини — настолько прониклись судьбой персонажа, будто соседка замуж вышла. Персонажа. Из книги. Придуманного.

Потом был скандал — потому что как без него. Генри Филдинг, будущий автор «Тома Джонса», счёл всю эту историю лицемерной сказкой про добродетель в обмен на выгодный брак и высмеял её в пародии «Шамела». Ричардсон обиделся страшно; они с Филдингом так и не помирились до конца жизни. Литературная вражда, между прочим, ничуть не менее едкая, чем нынешние баттлы в комментариях.

А дальше он написал «Клариссу» (1748) — и вот это уже не шутки.

Семь томов. Больше миллиона слов. Это самый длинный роман в английской литературе — длиннее «Улисса», длиннее почти всего, что вы можете вспомнить с ходу. Кларисса Харлоу, девушка из приличной семьи, сопротивляется браку по расчёту, сбегает с обаятельным негодяем Ловеласом — и медленно, мучительно, по письмам разваливается под его давлением. Финал трагический. Читатели засыпали Ричардсона письмами с мольбами всё-таки её спасти. Он отказался. Стоял насмерть.

Вот это упрямство — оно, собственно, и есть главное литературное открытие Ричардсона. Не сюжет, не мораль про добродетель. Форма писем «to the moment» — написанных в момент переживания, а не задним числом. Героиня пишет не «потом я испугалась», она пишет прямо во время страха, дрожащей рукой, обрывая фразы. Знакомо? Так вот, это придумал он. За двести с лишним лет до потока сознания, до дневниковой прозы, до всего, что мы сейчас называем «интимной, непосредственной» литературой.

Без Ричардсона не было бы «Страданий юного Вертера» Гёте — тот открыто признавал влияние. Джейн Остин зачитывалась «Клариссой» и явно у неё училась строить внутреннюю жизнь героинь. Даже структура современного эпистолярного романа, дневниковой прозы, писем-исповедей в соцсетях — она отсюда, из семи томов, которые сегодня мало кто дочитывает.

И вот тут вопрос на засыпку: а мы вообще ещё читаем Ричардсона? Нет. Почти никто. Слишком длинно, слишком медленно, слишком много добродетели на квадратный сантиметр текста для нынешнего читателя с его вниманием на девять секунд.

Но каждый раз, когда вы открываете книгу и героиня рассказывает о себе от первого лица — без всезнающего автора-бога, без дистанции, будто прямо сейчас, в моменте, — вы читаете внука Ричардсона. Он изобрёл интонацию. А интонация, в отличие от сюжетов, не устаревает — она просто меняет платье и идёт дальше.

Человек хотел написать методичку для служанок. Получил жанр, который живёт три века. Вот что бывает, когда не рассчитываешь объём текста заранее.