Как англичане к нам своего Левшу засылали, да что из того вышло

А доведи и впрямь Левшины слова до кого следует — был бы другой оборот. Да только слова такие завсегда поздно доходят, будто их по казенной надобности нарочно задерживают, покуда не протухнут.

А в Англии меж тем не спали.

Там, как узнали через своего полшкипера, что мастер русский помер в простонародной больнице, а слово его насчет ружей даром пропало, так англичанин — человек, известно, расчетливый, аглицкого ума, — сел и задумался. Думал он долго, по-ихнему, через цифирь и через буреметр, а передумавши, собрал совет из первых своих механиков и говорит им такую речь.

— Господа, — говорит, — у русских народ непонятный. Блоху нашу аглицкую они подковали, а что сами с голоду при том померли — им вроде и не обидно. Талант у них родится сам собою, как грибы по сырости, а бережи ему никакой. Так не послать ли нам к ним своего человека — пущай высмотрит, в чем у них сила, да к нам ее и перетянет.

И выбрали они для того дела мастера именем Вильям, по-нашему сказать — Васька, да такого дошлого, что он булавочную головку мог на двенадцать частей разнять и каждую часть именем назвать. Снарядили его в дорогу, дали ему машинку для разговору — вроде как складная такая, с трубочкой, чтобы он в нее по-аглицки гудел, а она по-русски обратно выговаривала.

Первиметром называлась. Или как-то вроде.

Приехал этот Васька в Тулу.

Город стоит — колокола звонят, самовары по домам шумят, а по оружейной слободе стук такой, будто тысяча дятлов разом в одно дерево долбит. Идет аглицкий мастер, глядит в свой мелкоскоп на всякий русский предмет и в книжечку цифры пишет. Увидал мужика — тот лаптем грязь месит, а сам песню тянет про серого селезня. Записал: «Поет без причины». Увидал другого — тот у кузни стоит, на солнышко щурится, цигарку смолит и в небо глядит час, другой, третий.

— Отчего не работаешь? — спрашивает Васька через свою трубочку.

— Думаю, — отвечает мужик.

— О чем?

— А кто ж его знает. Думается — вот и думаю.

Записал Васька: «Простой станка по неизвестной надобности». И тут его самого будто холодком под ребра продрало — почуял он, что чего-то главного в этой записи недостает, а чего — ухватить не может, как воду решетом.

Стал он по мастерам ходить да выпытывать: в чем секрет? Как вы, говорит, блоху подковали без мелкоскопа, без чертежа, без всякой положенной науки? Показали бы инструмент, я, мол, за ценой не постою, золотом плачу, по весу.

А мастера промеж себя переглянулись.

Старший, Афанасий, бородища до пупа, руки — что твои клещи, сел на лавку, помолчал, в потолок поглядел, высморкался обстоятельно в двуперстие и говорит так:

— Инструмент, мил-человек, вот он. — И показал ему свои две ладони. — Других нету.

— Этого быть не может, — Васька аж затрясся, трубочка у него загудела. — Такой работы одними руками не сделать! У вас прибор потайной, вы его от меня хороните!

— Прибор, — говорит Афанасий, — у нас один на всех, да его в ящик не уложишь и в корабль не свезешь. Потому он не в руках, а повыше. — И пальцем в грудь себе ткнул, где сердце. А потом, подумавши, еще выше ткнул, в лоб. — И тут вот малость. А главное — тут. — И опять в грудь.

Васька записал: «Прибор находится в груди. Изъятию не подлежит».

И заплакал. По-аглицки, тихо, в платок.

Оттого заплакал, что понял он наконец то самое, чего ухватить не мог: нельзя этого купить. Хоть ты все золото королевино привези, хоть весь мелкоскоп на них наставь — а не продается. Не оттого не продается, что цену заломили, а оттого, что товар такой, которого и сам хозяин в руках не держит; он у него где-то внутри живет, как птица в клетке без дверцы, — и поет, когда захочет, а на заказ не споет, хоть озолоти.

Вернулся Васька в Англию пустой.

Привез только книжечку с цифрами да трубочку свою первиметр, которая на обратной дороге от русской сырости заржавела и выговаривать стала одно слово — «авось», да и то с акцентом.

Доложил он королю:

— Ваше величество, секрета ихнего взять нельзя. Он у них растет сам, безо всякого ухода, как лебеда при дороге. И так же гибнет — без счету, без жалости, под первым сапогом. Народ, который таким богатством разбрасывается, нам не соперник в бережливости. А вот одолеть мы его не одолеем никогда. Потому — у нас все по чертежу, а чертеж, он конечный. А у них — по наитию, а наитию конца нету.

Король послушал, насупился и велел книжечку сжечь, а Ваську отправить на пенсион — часы чинить, чтоб зря казну не смущал.

Вот и весь сказ.

А про Левшу я вам доложу еще одно, что мне старики сказывали, а правда ли — за то не ручаюсь; может, и приврали для красоты, у нас это умеют.

Будто бы в ту самую ночь, как он помер, в Туле на всех кузнях разом молоты сами собой тенькнули — один раз, тихонько, вроде как перекрестились. Мастера проснулись, прислушались — тихо. Перевернулись на другой бок да и уснули опять. А наутро сработали такое, чему и названия нету, и сами тому подивились, и забыли тут же.

Потому забывать — это у нас тоже уменье. Может, первейшее из всех.

Талант не переводится. Переводится только память о нем. А сам он — нет, он живуч, он при всяком нашем небрежении опять где-нибудь да вылупится: в деревне ли, в остроге, в кабаке за грязным столом — глядишь, сидит человек и из спичек строит собор святого Петра, да такой, что архитектор заплачет. И никто его имени не спросит. И сам он не скажет. Выпьет да и раздавит собор локтем ненароком.

И опять ничего.

Эх.