Каирская партитура

Рейс отменили в девять вечера. Просто раз — и табло мигнуло. Cairo–Moscow больше не светилась; вместо неё красные буквы: cancelled. Приговор, мигающий.

Лена постояла у стойки. Постояла и поругалась — вежливо, конечно, потому что ругаться вежливо она научилась давно, это у неё вышло само, профессиональное уродство. Ей дали ваучер на гостиницу. На гостиницу, которая ей была до жопы. Она взяла его, вышла.

Каир ночью — совсем другое. Днём он пыльный, орёт на весь город, пахнет выхлопами и жареным мясом на каждом углу. Ночью. Ночью он тише. Опаснее. И красивее — вот это да.

Такси — белое, помятое, с зеркалом, на котором трещина; боковым зеркалом она так и не пользовалась. Лена сказала: Замалек. Просто назвала улицу и всё. Почему? Потому что три года назад тут была командировка, и она видела вывеску. Джаз-бар. Захотелось войти. Не вошла.

Одного дня вернусь, подумала тогда, как идиотка.

***

Бар назывался «Opus». Может быть, «Opust». Буква отвалилась, никто её не чинил; впрочем, это смотрелось лучше, чем если бы всё было идеально. Полумрак. Дерево, латунь, табачный дым — курили вопреки всем табличкам; здесь, похоже, многое игнорировали. Человек двадцать, может, меньше. И рояль. Старенький рояль.

За ним сидел мужик.

Он что-то играл. Не джаз — не совсем; классику не трогал тоже; что-то в середине, без названия. Музыка была странная. Неудобная, как слушать чужой разговор, когда кто-то делится — но не с тобой; ты просто оказался рядом.

Лена села у стойки. Джин-тоник, попросила она — и сама не поняла, почему эти слова выскочили; джин-тоник она не пила никогда, но они просто вышли, как будто её подтолкнули.

Бармен был пожилой. Усы как два крыла, которые устали летать. Посмотрел на неё пристально.

— Впервые?

— Да.

— Тогда не сидите близко к роялю.

Улыбаться он не стал. Лена решила, что это тамошний прикол. Местный, каирский, такой сухой.

Пианист закончил. Секунда тишины. Две. Кто-то захлопал вяло. Он не оглянулся. Начал новую вещь, медленнее, глубже, и по рукам Лене прошло что-то — мурашки, озноб? Нет, не от холода, кондиционер еле шумел. От чего-то совсем другого.

Женщина соседняя наклонилась:

— С ним не разговаривай, дорогая.

По-английски, но с французским акцентом. Лет сорока, шёлковая блузка, серьёзное выражение лица.

— Почему это?

Женщина пожала плечом — одним плечом, левым — и отвернулась.

Лена, разумеется, заговорила с ним в перерыве.

***

Он подошёл сам. Сел рядом, заказал воду — просто воду, не газированную, без льда. Руки длинные, худые, на подушечках пальцев мозоли. Лицо его — нет, описать не получалось; когда Лена пыталась разглядеть черты, они как-то уходили, ускользали, словно она смотрела сквозь воду.

Красивый? Может быть. Не главное.

— Самир, — сказал он.

— Лена.

— Ты переводчик.

Не вопрос.

— Откуда...?

— Губы движутся, когда кто-то говорит рядом. Синхронистка?

Она засмеялась. Нервно. Смех вышел школьный, дурацкий, и она его услышала; но Самир (или как его там) не реагировал. Смотрел и ждал.

— Да. Синхронистка. Арабский, английский, французский.

— Русский.

— Русский — родной.

— Я знаю.

Опять утверждение. Откуда? Акцент заметен? Внешность? Или...

— Каждый вечер ты здесь играешь? — Лена смотала разговор, как верёвку; она умела это, когда становилось неловко; у неё был навык такой, профессиональный.

— Не каждый. Только если приходит — кто-то, для кого стоит.

Он допил воду. Встал. Вернулся к роялю.

И сыграл — для неё, смешно, они пять минут знакомы, — но сыграл так, что у неё горло перехватило. Не мелодия. Состояние. Словно кто-то взял то, что она чувствовала полгода (усталость, голод, но не пищевой, другой, нудный, неуёмный, ожидание чего-то, чему нету слов), и перевёл это на язык клавиш. Без слов. Всё сказал.

***

Она приходила три вечера подряд. Рейсы были — утром и вечером, каждый день. Ни на один не села.

Второй вечер: когда закрыли бар, они вышли. Два часа ночи. Замалек спал; деревья бросали чёрные тени на асфальт — чёрные, как чернила, густые. Самир шёл рядом, не касаясь, но она чувствовала тепло его руки, хотя он не дотрагивался.

— Бармен называет тебя Адам.

— Бармен давно меня знает.

— А на самом деле?

— Зависит. От того, кто спрашивает.

Он остановился. Они стояли под деревом — фикусом, огромным, столетним, корни вылезли из асфальта, как пальцы. Свет фонаря рассекал его лицо пополам: одна половина золотая, другая — чёрная.

— Та женщина в баре предупредила меня, — сказала Лена. — Чтобы я не разговаривала с тобой.

— Она умная.

— Тогда почему я здесь?

Самир посмотрел. Впервые улыбнулся — по-настоящему. Улыбка была кривая, одна сторона выше, неправильная; и у Лены в животе что-то перевернулось, медленно, как камень в реке.

— Потому что ты тоже умная. Но любопытная. Это — хуже.

Он поднял руку. Коснулся её волос — одну прядь, у виска. Заправил за ухо. Жест интимный, простой, домашний; и от контраста (ночь, чужой город, незнакомец) Лену прошило в пятках, в затылке, везде сразу.

— Мне нужно улететь, — сказала она.

— Да.

— Завтра.

— Да.

Он убрал руку. Они стояли. Фонарь гудел.

***

Третний вечер. Самира не было.

Рояль закрыт. Бармен протирал стаканы. Женщина в шёлковой блузке сидела на месте; увидела Лену и кивнула.

— Он так делает, — сказала, не ждя вопросов. — Появляется, играет, уходит. Я — четвёртая за шесть лет. Ты — пятая.

— Четвёртая — что?

— Та, для кого он играет.

Лена села. Джин-тоник. Уже привычный, уже свой. Подумала: улечу. Утром. Рейс есть.

Бармен поставил стакан. Под ним салфетка. На салфетке почерк — мелкий, острый, торопливый.

«Крыша. Если хочешь.»

Хотела. Конечно хотела.

Крыша была плоская. Ящики какие-то, старые стулья. Внизу — Каир; огни, минареты, шум приглушённый, как сквозь подушку. Самир сидел на парапете. Без рояля он был меньше. Обычнее. Хрупче, что ли.

Она подошла. Села рядом. Плечи соприкоснулись.

Молчали.

Потом он:

— Я не могу объяснить.

— Что?

— Всё. Кто я. Почему играю. Почему — для тебя. Если я объясню, это перестанет быть правдой. Станет историей. А история — это интерпретация уже.

Он повернулся. Близко. Она видела шрам на его губе — белый, старый, мелкий.

— Можно? — спросил.

Она кивнула.

Поцелуй был тихий. Не как в кино; не горячий, не отчаянный. Как та первая мелодия. Как секрет, который не просил, но получил — и теперь не знаешь, что с ним делать.

Когда Лена открыла глаза, Самир смотрел. И в его взгляде была — страх. Не за себя. За неё.

— Улетай, — сказал. — Утром. Пожалуйста.

— А ты?

Не ответил. Встал. Спустился вниз — она слышала шаги; потом тишина; потом — рояль. Снизу, сквозь перекрытия, сквозь ящики и стулья — музыка поднималась, глухая, искажённая, но узнаваемая. Та же. Первая.

Лена сидела на крыше. Каир горел. В кармане посадочный талон на утро.

Она его скомкала. Разгладила. Скомкала снова.

Потом достала телефон и отменила рейс.