Изгнан из Оксфорда, утонул в 29 — почему атеиста Шелли боятся цитировать полностью

Ровно 204 года назад, в начале июля 1822-го, в Тирренском море утонул человек. Тело нашли только через десять дней — распухшее, неузнаваемое, с томиком Китса в кармане куртки. Опознали по одежде. Звали его Перси Биши Шелли, и на момент смерти ему было 29 лет.

Вот что странно: за без малого три десятилетия этот парень успел натворить столько, что хватило бы на три биографии. Изгнание из Оксфорда. Два брака. Обвинение в безбожии. Дети, которых у него отобрал суд. И поэма про статую в пустыне, которую сегодня цитируют в сериалах про мексиканских наркобаронов. Совпадение? Не совсем.

Начнём с Оксфорда, потому что это по-настоящему смешно. В 1811 году восемнадцатилетний Шелли вместе с приятелем издал анонимный памфлет «Необходимость атеизма» — тоненькую брошюрку на пару страниц. Разослал экземпляры епископам. Просто так, посмотреть, что будет. А будет вот что: администрация университета быстро вычислила автора и вышвырнула его вон. Без экзаменов, без права на пересдачу, без объяснений — просто выгнали. Шелли был в восторге. Он вообще любил провоцировать; тщеславие и принципиальность у него шли рука об руку, и разделить их было невозможно.

С женщинами всё было не менее драматично. В девятнадцать лет он сбежал и женился на шестнадцатилетней Харриет Уэстбрук — по любви, разумеется, а как же иначе в девятнадцать. Через три года бросил её ради Мэри Годвин, дочери философа-радикала. Харриет утопилась в Серпентайне спустя два года после развода. Суд отобрал у Шелли детей от первого брака — как у безбожника и морально неустойчивого субъекта. Формулировка судьи, не моя.

Теперь про статую.

«Ozymandias» — четырнадцать строк, написанных на спор с приятелем в 1817-м. Путешественник встречает в пустыне обломки гигантской статуи фараона с надписью: «Я — Озимандия, царь царей. Взгляните на мои деяния, вы, сильные, и отчайтесь». Вокруг — только песок. Ирония убийственная: тиран хотел вечности, а получил кучу щебня. Строчку «Look on my Works, ye Mighty, and despair!» цитировал Уолтер Уайт в «Во все тяжкие», её вспоминают каждый раз, когда падает очередной диктаторский памятник — от Саддама до статуй конфедератов. Двести с лишним лет — а метафора работает безотказно, потому что тираны, увы, не заканчиваются.

С «Прометеем освобождённым» история сложнее и куда менее попсовая. Шелли переписал античный миф об Эсхиле — но с одной принципиальной правкой: у него Прометей не мирится с Зевсом. Никакого примирения тирана и бунтаря. У Шелли тиран просто рушится под собственной тяжестью, а Прометей выходит на свободу без компромиссов. Для радикала, изгнанного из системы за отказ идти на компромисс, это, согласитесь, не случайный сюжетный ход.

А теперь — миф, который живёт до сих пор и раздражает литературоведов. Многие искренне уверены, что «Франкенштейна» написал Шелли. Нет, это не выдумка троечников с открытых лекций. У путаницы есть реальная историческая почва: роман 1818 года вышел анонимно, с предисловием, которое написал именно Перси. Современники, естественно, решили, что автор — он: кто ж поверит, что подобный текст сочинила восемнадцатилетняя девушка? Мэри Шелли пришлось подписать книгу своим именем только во втором издании 1823 года — чтобы прекратить это унизительное недоразумение раз и навсегда. Так что связь есть, но косвенная: муж отредактировал рукопись жены и невольно подарил ей два века анонимности.

Теперь о смерти — потому что без неё разговор о Шелли неполон, а сама сцена настолько кинематографична, что киношники давно должны были её экранизировать. Июль 1822-го. Шелли с приятелем плывут на маленькой шхуне «Дон Жуан» вдоль итальянского побережья. Внезапно налетает шторм. Свидетели с берега потом рассказывали: лодку не пытались даже спустить паруса — то ли не успели, то ли поэт из принципа не хотел суетиться перед стихией. Романтично, но как-то по-идиотски. Тело нашли через десять дней, разложившимся до состояния, когда опознание производили по одежде и книге в кармане.

А дальше — сцена на пляже Виареджо, которую сложно придумать нарочно. Тело сжигали на костре прямо на берегу — так того требовал карантинный закон. При кремации присутствовал лорд Байрон; по легенде, сердце Шелли не сгорело в пламени, и его выхватил из костра писатель Эдвард Трелони. Сердце потом хранилось у вдовы в шкатулке до конца её дней. Правда это или красивая байка викторианской эпохи — историки спорят до сих пор, но байка хороша настолько, что хочется в неё верить.

Почему всё это важно сегодня, спустя 204 года? Да потому что Шелли — идеальный пример человека, которого система изгнала, осудила и практически стёрла при жизни, а он взял и оказался прав почти во всём. Про тиранов и их короткий век. Про то, что творчество и радикализм не противоречат друг другу, а иногда буквально одно без другого не существует. Про то, что настоящих бунтарей узнают не по лозунгам, а по тому, что от их слов до сих пор бросает в холод — спустя два столетия, в других странах, на других языках.

Песок в пустыне так и остался лежать вокруг обломков статуи. Тираны приходят и уходят. Строчки остаются.