Именем стылой воды

В деревне Кремни детям не давали имен.

То есть звали как-то, конечно, — Малой, Третьяк, Синеглазка. Но это были не имена. Это были клички, как у собак. Настоящее имя человек получал раз в жизни, и не от родителей. От реки.

Реку звали Стынь. Она текла из-под ледника, между двух черных гор, и была такой холодной, что летом над ней стоял пар, а зимой она не замерзала — дымилась в мороз, будто кипела наоборот. Люди говорили: в Стыни живут имена. Все имена, какие есть и какие будут. Плавают в глубине, как рыбы. И вытащить их может только один человек в деревне. Имядательница.

Ее звали Устинья. Хотя, если по-честному, имя свое она уже забыла — как и все остальное, что забирала река.

Плата была такая. За каждое имя, которое Устинья вынимала из воды и отдавала ребенку, Стынь брала у нее год. Не год жизни впереди — это было бы милосердно. Год из тела. Она входила в реку молодой бабой, а выходила с новой сединой, с новой морщиной, с руками, которые за одну ночь становились суше и жестче. Река старила ее вперед, наперед, взаймы у самой себя.

Ей было тридцать восемь. Выглядела она на семьдесят.

Входить в Стынь надо было по грудь. Стоять и слушать. Река говорила не словами — холодом. По тому, как ледяная вода прижималась к телу, в какой излучине тянуло сильнее, в каком месте немели пальцы, Устинья читала имя. Оно приходило целиком, разом, будто всегда было. Она выносила его на берег во рту, как выносят воду в горсти, — боясь расплескать, — и говорила над ребенком. И ребенок делался собой. Прежде безымянный, безъякорный, теперь — привязанный к земле своим словом.

Безымянные долго не жили. Душа без имени — что лодка без причала: качнет посильнее, и унесет. Оттого в Кремнях имя давали в первую же неделю. А если дитя слабое, если тает на глазах, — то и в первую ночь. Немедля.

В ту зиму Устинья знала: год у нее остался последний.

Не река ей сказала. Тело сказало. По утрам она поднималась с лежанки в три приема, и сердце в груди стучало не ровно, а с запинкой, будто пропускало ступеньку. Еще одно имя — и река доберет свое. Она это знала так же ясно, как знала, что снег белый.

И вот в эту зиму, в самую глухую ее середину, когда метель шла третьи сутки и деревня лежала под снегом по самые окна, к ней постучали.

Молодая баба. Чужая, не кременская — из-за перевала, с ребенком под шубой. Пришла пешком, в буран, откуда — одному богу ведомо.

— Помоги, — сказала она с порога, не здороваясь. Губы синие, не гнутся. — Сына родила в дороге. Три дня ему. Не берет грудь, не плачет уже. Только дышит — и то через раз. У нас имядателя нет, у нас всех своих детей... мы просто так называем. А он не держится. Слышишь? Он не держится за меня. Утекает.

Устинья глянула на сверток. И правда — дитя было никакое. Не живое, не мертвое, серенькое, как рассвет в туман. Душа в нем сидела на самом краешке, одной ногой уже наружу.

Безымянный. Оттого и утекал.

— Река в буран не говорит, — сказала Устинья. Это была правда. В метель Стынь глохла, замыкалась. — И я... — она не договорила.

Она хотела сказать: и я больше не могу. У меня один год. Если войду — не выйду. Выберет река это имя, и заберет мой последний год до донышка, и я останусь в воде.

Баба смотрела на нее. Не просила больше. Просто стояла и держала сверток, из которого уже почти не шел пар.

В печи стрельнуло полено. За окном выла метель — тонко, на одной ноте, будто и она чего-то ждала.

Устинья думала о разном. О том, что жизнь свою она раздала по слову, по году, чужим детям, и ни одно из тех имен не было ее. О том, что имени своего она и не помнит — река съела первым, давно, еще когда была молода и глупа и думала, что за нее этот год не жалко. О том, что умереть в теплой избе всяко лучше, чем в стылой воде.

А потом подумала о лодке без причала.

— Пойдем, — сказала она.

— Куда? Буран же...

— К реке. Она в буран не говорит. Но я ее тридцать лет слушаю. Может, и без слов пойму. Одевай дитя. Плотнее.

Они шли к Стыни сквозь метель, держась за веревку, натянутую от избы к берегу, — Устинья давно ее протянула, зная, что старость и слепая зима когда-нибудь сойдутся. Река дымилась в темноте, черная и живая. Не замерзшая. Ждущая.

Устинья разделась на берегу. Голое старое тело на морозе — но ей уже было все равно, холод она давно не чуяла так, как чуют живые.

— Дай его сюда. Нет — не бойся. Держи за край пеленки, я войду с ним, но ты держи. Если... если что — тяни назад по веревке. Обоих тяни. Поняла?

Она вошла в Стынь по грудь, прижав к себе серый сверток. Вода взяла ее сразу, всю, — как рука сжимает. И год ее, последний, единственный, начал уходить в эту воду, она чувствовала — как из перерезанной жилы, только не кровь, а время.

Река молчала. Метель забивала уши. Ни холода-подсказки, ни тяги в излучине — ничего.

И тогда Устинья сделала то, чего не делала никогда. Она не стала слушать реку.

Она отдала реке свое.

Все, что осталось. Свой последний год — не по капле, как всегда, а разом, весь, до дна, в один выдох. На, бери. Только скажи мне имя для него.

Вода дернулась. Пар над ней встал стеной. И в тот миг, когда сердце Устиньи запнулось в последний раз и уже не пошло дальше, — в тот самый миг река ответила. Не холодом. Теплом. Одна-единственная теплая струя прошла сквозь ледяную воду и толкнулась ей в грудь, туда, где дитя.

Имя пришло целиком. Она вынесла его на губах.

— Ждан, — сказала Устинья над серым свертком, и это было последнее слово, которое она сказала. — Тебя ждали. Держись.

Сверток на ее руках дрогнул. И заплакал — громко, зло, живо, как и положено трехдневному, у которого наконец-то есть за что держаться.

Баба на берегу тянула веревку. Вытащила обоих. Ребенка живого, орущего. И тело имядательницы — молодое. Гладкое. Без единой морщины. Река, забрав последний год, вернула ей все прочие — те, что брала тридцать лет, год за годом. Отдала все сразу тому, кто уже не мог этому порадоваться.

Устинья лежала на снегу и была красива, как в семнадцать. И мертва.

Ее схоронили в Кремнях, а весной на ее могиле баба из-за перевала посадила иву — та любит стылую воду. Ива принялась.

А мальчик рос. Крепкий, горластый, за землю держался обеими руками. И когда спрашивал, откуда у него имя — ему отвечали: из реки. Тебя река назвала. За тебя большую цену заплатили.

Он не понимал. Но кланялся Стыни каждый раз, как проходил мимо. Так, на всякий случай.