Хоровод под Калязиным

Октябрь. Вот так просто. Тверская область, и ещё точнее — между Кимрами с Калязиным, просёлок, про который в карте всё равно ничего нет. Сорок минут назад Андрей свернул с асфальта, следуя подсказке парня с заправки; тот пах солярой и — странно вспомнить сейчас — чем-то мокрым, овечьим, хотя дождя неделю не было. «За Мохово налево, потом по колее, там белых — косой коси», — это он сказал, именно так.

Ира на переднем сиденье прокручивала телефон. Связи не было уже с поворота. Но она водила пальцем по экрану всё равно — как прикасаются к больничному стеклу, когда уже знают, что ответа не будет. Полей сзади потягивала что-то. СБПЧ, кажется. «Всё будет». Мотив — совсем простой, залипает в голове, как жвачка. Откуда восьмилетней дочери такое слушать? Ира только пожала плечами: типа из тиктока. Возможно.

На обочине (громко сказано, конечно) оставили машину. Дальше прошли пешком; колея упёрлась в кусты, ольшаник там был, пройти дальше — только ногами. Поля натянула розовые резиновые сапоги, схватила корзинку (детскую, с ёжиком нарисованным) и рванула вперёд, как будто её кто-то на верёвке тащил.

— Поля. Стой.

Не слышит. Просто не слышит — или делает вид.

Лес. Обычный. Берёзы, хвоя, под ногами мох мягкий, как пружинит — как тот матрас в съёмной квартире, где они ночевали два года назад. Пахло листовой гнилью. И ещё — грибами; вот этот запах не спутаешь, сырой, с земли, со сладостью старого яблока, которое где-то закопали и оно бродит.

Идут. Андрей за дочерью, Ира за ним. Десять минут? Пятнадцать? Время тянется или сжимается — не поймёшь в лесу.

Поля вдруг встала.

— Пап! Пап, смотри! Хоровод!

Он подошёл, и — он программист, с ним это не редкость, скептик по профессии, читал Докинза, слушает подкаст про антисуеверность, — но внутри что-то вмиг перевернулось. Не страх, нет. Скорее впечатление, что земля под ногой дала трещину, лёд под весом; вроде ещё держит, но ты уже чувствуешь.

Грибы. Штук тридцать. Может двадцать восемь — потом Ира скажет ровно тридцать, и спорить он не будет. Они стояли кругом. Не россыпью, не в кучку, а кругом — совсем ровный круг, как будто кто-то воткнул палку, верёвку привязал, прошёлся и втыкал грибы через одно расстояние. Диаметр метра четыре, может пять. Внутри — ничего. Голая земля. Мох не растёт, травинка не растёт, ничего. Просто чёрная, влажная земля; вот такая бывает на кладбищах, на свежих могилах.

Присел. Нож вытащил.

— Класс, — сказал, потому что молчать было странно.

Срезал первый. Шляпка идеальная, плотная, коричневая снизу белая, губка хорошая, упругая. Ножка толстая. Он гриб развернул — и срез на ножке. Чёрный. Не коричневый, не серый, чёрный. Как уголь. Как сажа.

— Червивый, что ли? — Ира заглянула.

— Нет, не похоже.

Понюхал. Гриб пахнет как гриб. Свежий, нормальный, октябрьский. Срезал второй. Срезал третий. Срезал четвёртый.

Все чёрные.

Он срезал десятый уже не из любопытства, а из какой-то дурацкой настойчивости; как ребёнок ковыряет ранку — больно, противно, но остановиться не получается. Двенадцатый. Пятнадцатый. Ира сказала хватит, но так тихо, что он даже не отреагировал. Двадцатый.

Все. Тридцать.

Чёрные внутри.

Поля стояла за кругом и уже не пела. Стоит, смотрит — не в грибы, а мимо них, в ёлки. Губы шевелились, но беззвучно; рот открыт, как у рыбы на берегу.

— Поль. Ты что?

— Тут кто-то есть, пап.

Огляделся. Лес. Берёзы, ёлки, мох. Никого. И звука нет — ни птиц, ни ветра, вообще ничего. Только сейчас это заметил. Тишина какая-то неправильная. Не лесная, а как в студии — кто-то звук выключил. Щёлкнул пальцами. Раздалось, но близко, без отзвука, будто воздух стал гуще.

— Идём обратно, — сказала Ира.

Голос ровный, совсем спокойный. Слишком спокойный; такой голос когда уже всё решено и главное не испугать никого.

— Пойдём, да.

Бросил последний гриб в корзину. Зачем — не понимает. Привычка, наверное. Развернулись. Пошли назад. Андрей впереди, Ира Полю за руку ведёт.

Быстро. Минут десять. Колея, кусты, машина. На месте. Дастер, как был, так и стоит. Номера его. Корзинка с ёжиком на заднем сиденье. Хотя Андрей точно помнит — Поля несла её.

Не стал думать об этом.

Завел. Из колонок — «Всё будет». СБПЧ. Музыку он не включал. Блютуз выключен. Телефон Иры — ноль батареи. Его — тоже.

Но музыка играла.

«Всё будет, всё будет...»

Поля подпевала, тихо.

Выехал на просёлок, потом на асфальт. Навигатор ожил, мигнул, карта подгрузилась. И там — точка.

Восьмидесят километров от того места, где они припаркованы.

Часы посмотрел. Прошло двадцать минут. Двадцать — с момента, когда заглушил, до момента, когда завел. Он помнит точно. Десять туда, десять обратно — даже если бегом, не восьмидесят километров. Нереально.

— Ира.

— Я вижу.

На экран не смотрит. В окно смотрит — на дорогу, на поля (обычные поля, не дочь), на низкое небо. За стеклом — пейзаж, которого быть не должно: длинный пруд, деревня с синей церквушкой, столб с табличкой. «Нерль 4 км». Нерль — это сто километров от того леса. По прямой.

Ехал молча. «Всё будет» по кругу, всё одна и та же, снова и снова. Попробовал выключить магнитолу. Кнопка не реагирует. Ключ выдернул — двигатель заглох, музыка осталась. Тихая, ровная; Саша Липский поёт, что всё будет, Поля подпевает, Ира молчит, а где-то — позади или впереди, вообще непонятно где — стоят тридцать белых грибов ровным кругом на чёрной земле, чёрные внутри.

Ключ вставил. Завел. Поехал.

В корзинке на сиденье лежал гриб. Тот, последний. Андрей помнит — бросил его, Ира не брала, Поля не трогала. Но лежит: белый, крепкий, свежий.

В зеркало посмотрел. Поля за ним сидит, пристёгнута, розовые сапоги, в окно смотрит. Губы движутся — в такт песне или просто так, не разобрать.

— Поль.

— Да?

— В лесу ты сказала, кто-то есть. Ты кого видела?

Молчит. Долго молчит. Как ждёшь результаты анализов — уже знаешь ответ, но всё равно надеешься.

— Никого, пап.

— Но ты же...

— Я ничего не говорила.

Ира повернулась. Глаза обычные — карие, спокойные, немного усталые. Руку ему на колено положила.

— Поехали домой, Андрюш.

И он поехал.

Под Москву (два часа вместо четырёх; он считать перестал) Поля уснула. Ира тоже — к стеклу привалилась, рот приоткрыт, как у спящего ребёнка. Музыка выключилась сама, посреди припева, без причины. В салоне стало тихо. Очень.

Думал: корзинку выбросить. Гриб — тем более. На помойку, в контейнер, забыть.

Вечером вынес мусор, пакет в бак сунул, вернулся. Руки помыл. Ещё раз. Сел на кухне, чай налил.

На столе гриб.

Белый. Крепкий. Свежий.

Срез чёрный.

Из детской — тихое, почти неслышное: «Всё будет, всё будет...»

Гриб взял, к свету повернул. Чернота в ножке — если присмотреться, если долго-долго не моргать — движется. Медленно, лениво, как дым в банке. Как что-то живое, что ждёт.

Моргнул.

Чернота посмотрела в ответ.