Холодец, или Как я на весь коридор ревизию наводил

Вот говорят: холодильник в общей кухне — это, гражданин, прогресс и полное тебе изобилие. Стоит себе белый шкаф «Саратов», гудит по ночам, будто думает о чем, и в нем у каждого своя полочка. Свое добро под замком холода. Культура.

Врут, братцы мои.

Я через этот шкаф целый коридор, шесть семейств, на ноги поднял, соседа Гусева до сердечных капель довел и сам же под конец в дураках вышел. Из-за одной кастрюльки холодца. Который — забегаю вперед — никто и не крал.

А началось все с гордости. Купили мы холодильник вскладчину, семь семей. Восемьдесят с чем-то рублей вышло, я уж точную цифру забыл, но помню — жена три вечера над бумажкой сидела, кто сколько внес. Поставили в кухне, у окна. И тут же, само собой, поделили полки. Мне, как человеку в этом деле, можно сказать, инициативному, досталась вторая сверху. Хорошая полка. Прохладная.

И вот тут во мне что-то и проснулось. Нехорошее.

Стал я за холодильником доглядывать. Не то чтобы поставили меня — сам вызвался, из любви, значит, к порядку. Утром встану, дверцу отворю — стою, изучаю. Чей маргарин где, чья бутылка молока с газеткой на горлышке, у кого котлеты, а у кого одна пустая банка из-под повидла, для форсу. Все примечал. Народ, бывало, идет мимо, а я стою перед раскрытым шкафом, руки за спину, будто директор перед домной.

Марья Васильевна, жена, мне говорит: закрой дверцу, мотор надорвешь. А я ей: молчи, женщина. Я, может, государственное имущество стерегу.

Ну и достерегся.

В субботу поставил я на свою полку кастрюльку. Холодец. Настоящий, из свиных ножек, жена варила с пятницы, вся кухня чесноком дышала — соседи носами водили, завидовали. Праздник у нас намечался, годовщина свадьбы, двадцать один год. Холодец — это, я вам скажу, не котлета. Это событие.

Поставил, накрыл блюдечком, полюбовался. И спать.

А в воскресенье с утра — лезу. Нет холодца.

То есть как нет. Стою, моргаю. Молоко есть. Маргарин есть. Банка из-под повидла, будь она неладна, тоже на месте, стоит, дразнится. А холодца — нету. Пусто. Холодное пустое место, где вчера стояло мое счастье в кастрюльке.

В груди у меня что-то дернулось. Как рыба на крючке.

— Марья! — кричу. — Холодец где?!

— На полке, — говорит, — где ж ему быть.

— Нету на полке! Украли!

И — понеслось.

Выскочил я в коридор, как есть, в подштанниках, забыл про всякую культуру. «Граждане! — кричу. — В доме вор! Холодец увели, средь бела дня, из общего, между прочим, холодильника!»

Коридор — он на такие вещи чуткий. Повысыпали все. Кто в халате, кто с полотенцем, старуха Тимофеевна с примусом в обнимку — уж не знаю, зачем ей на пожар примус. Стоим толпой, гудим, как тот холодильник.

И тут глаза мои упираются в Гусева. Пал Палыч Гусев, сосед мой заклятый, полка у него под моей, самая нижняя. Стоит и — вот оно! — чесноком от него разит. За версту.

— Он! — говорю и пальцем тычу. — Пал Палыч! Чесноком дышит! А холодец мой на чесноке варен!

Что тут сделалось. Гусев побагровел, за грудь схватился, супруга его в крик, Тимофеевна примус выронила. «Я, — хрипит Гусев, — я, честный человек, тридцать лет у станка, а меня при всем коридоре в холодцовые воры! Капель мне! Капель!»

Поискали капли. Не нашли — они, оказалось, тоже в холодильнике, на четвертой полке, у Тимофеевны. Пока искали, я стоял гоголем. Правду, думаю, отстоял. Честь.

А жена моя, Марья Васильевна, все это время молча в кухне была. Вышла. В руках — кастрюлька. Моя. С холодцом.

— Ты, — говорит тихо, — старый дурак, куда вчера ее поставил?

— На вторую полку, — говорю уже не так уверенно.

— На вторую, — говорит. — За молоко. В самый угол. А утром слепой был, потому что дверцу от важности едва приоткрыл, чтоб не всякий видел, как ты в свое же добро заглядываешь.

И верно. Стоял холодец. Все это время. За бутылкой молока, в темном уголке моей же собственной полки. Целехонький. Даже блюдечком накрыт.

Коридор притих. И как захохочет. Все шесть семейств враз, и Гусев громче всех — отпустило человека, вот он и рад.

А чеснок? А чеснок у Пал Палыча оттого, что он себе с вечера сала натер. К воскресенью. Тоже, между прочим, культурный человек.

Холодец мы в тот день съели. Вкусный был, спору нет. Только в горле у меня застревал.

С тех пор к холодильнику я больше не подхожу с ревизией. Дверцу отворяю на всю ширину, честно, без хитрости, и что беру — то и беру, а чужого не считаю. И Гусеву с получки бутылку молока поставил. Так, ни за что. А верней сказать — за холодец. Которого никто и не крал.