Гость из двадцать шестого

Ключница у меня старая, дубовая, на сорок восемь крючков. Тридцать лет я знаю каждый ключ на ощупь, с закрытыми глазами, по весу и зазубринам. Двадцать шестой — самый тяжелый. Не знаю почему. Просто тяжелее всех.

Я ночной портье в пансионате «Ривьера». Это Ялта, если вы никогда не были — набережная имени Ленина, кипарисы, что пахнут смолой в июльскую жару, платаны с облезающей, как змеиная кожа, корой. Наш дом стоит выше, в проулке над Массандровским пляжем, старый, еще дореволюционной постройки — при царе тут была дача какого-то сахарозаводчика, потом санаторий, теперь вот «Ривьера» с вывеской, у которой не горит буква «Р».

Я люблю этот город больше всего осенью, в октябре, когда отдыхающие схлынут и остается только море, вечно ворочающееся внизу, да ветер с яйлы, который ночами гудит в вентиляционных шахтах так, будто дом дышит.

Пью я по ночам компот. Сушу яблоки сам, на балконе. И собираю снежные шары — из каждого города, где был. Смешно: в Ялте, где снег раз в пять лет, у меня на стойке двенадцать снежных шаров. Встряхнешь — метель. Хоть какая-то зима.

Хозяина зовем мы просто — Сам. Он вежливый, тихий, всегда в белом костюме, даже зимой. Дальнее крыло — его. Туда ведет коридор, который я мою, но в номера не захожу. Двадцать шестой — там, в самом конце, за поворотом, где лампочка вечно перегорает, сколько ни меняй.

Гости в двадцать шестой заезжают. Я сам их регистрирую. Одинокие, чаще женщины, чаще приезжие — те, кого никто не хватится сразу. «Вам в дальнее крыло, там тише, вид на море». Сам всегда сам их провожает. Берет чемодан, улыбается, ведет по коридору за поворот.

А в журнале отъезда их нет.

Тридцать лет нет. Я проверял. Заезд есть, отъезда нет. Я говорил себе: уехали рано, я задремал, не отметил. Каждый раз говорил. Знаете, как удобно врать самому себе, когда очень хочется спать спокойно.

В ту ночь заехала девушка. Художница, с этюдником, из Твери. Улыбчивая, замерзшая — октябрь, а она в летнем. Я дал ей чаю. Она рассказывала, что приехала писать море, что никто дома не знает адреса, «я же свободная птица». Свободная птица. У меня внутри что-то оборвалось от этих слов.

Сам спустился ровно в полночь. В белом. «Двадцать шестой готов». Взял ее этюдник. Повел.

И тут приемник на стойке — я забыл его выключить — тихо запел Гребенщикова. «Город золотой».

«Под небом голубым есть город золотой», — плыл голос по пустому холлу.

Я смотрел им вслед. Она шла за ним, доверчиво, к повороту, туда, где не горит лампочка. И я вдруг понял — тридцать лет понимал, но именно сейчас понял по-настоящему, — что за тем поворотом никакого номера двадцать шесть, может, и нет. Есть комната без второй двери. Есть люк. Есть что-то, откуда не выходят. Я ведь ни разу не слышал, чтобы кто-то из двадцать шестого спускался к завтраку.

«Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят», — пел приемник.

Я встал. Ноги ватные, будто не мои. Тридцать лет я сидел на этом стуле и молчал. Тридцать лет складывал их фамилии в журнал, как в братскую могилу. И сейчас, впервые, я пошел за ними. Сам не знаю зачем — руки тряслись, компот в стакане подрагивал.

Коридор дальнего крыла. Мои же вымытые полы. Поворот. Темнота, где вечно перегорает лампочка.

Дверь двадцать шестого была приоткрыта. За ней — не номер. Ступени вниз, в подвал, старые, еще сахарозаводчиковы. И оттуда, снизу, — голос Сама, ласковый: «Осторожно, ступенька, дайте руку». И ее смех, ничего не подозревающий.

Я шагнул в проем.

И тогда позади меня, наверху, в холле, кто-то тихо встряхнул снежный шар. Я услышал этот шорох искусственной метели — ни с чем не спутаешь. Только вот в холле не было никого. Я один дежурил. Я всегда дежурил один.

Значит, наверху уже кто-то стоял. Между мной и выходом.

Снизу шаги стали подниматься мне навстречу. Сверху — спускаться. А я стоял на пороге двадцать шестого, зажатый посередине, и держал в руке остывший стакан компота, как будто он мог меня спасти.

Лампочка в коридоре, та самая, что всегда перегорала, вдруг вспыхнула. Ярко. И я наконец увидел, сколько на стенах дальнего крыла дверей. Их было куда больше сорока восьми.