Голова, которую все-таки нашли: последний рассказ Зеба Стумпа

Техас не прощает. Он берет свое жарой, змеей, ножом в спину — и берет молча, без крика, без свидетелей. А что не возьмет при жизни, то доскажет потом, у ночного костра, губами старого охотника.

Зеб Стумп сидел на пне, обстругивал прутик и говорил медленно — так, будто каждое слово надо было сперва выследить, а уж потом стрелять. Прошло десять лет с той поры, как над прерией скакал безголовый всадник и вся Каса-дель-Корво тряслась от ужаса. Мустангер Морис Джеральд давно стал сэром Морисом, хозяином тысяч акров. Луиза родила ему троих. А Кассий Колхаун гнил под техасским дерном, и никто по нем не плакал.

— Так вот, малый, — говорил Зеб молодому гостю с Востока, приехавшему записывать «предания фронтира» в кожаную книжицу. — Ты думаешь, на том все и кончилось? Повесили злодея — то бишь не повесили, он сам себе пулю сберег, — и живите долго и счастливо? Хе.

Охотник сплюнул в костер. Уголек зашипел.

— Прерия, сэр, память имеет подлиннее твоей книжонки.

Молодой человек придвинулся ближе. Ночь стояла — хоть глаз коли; лишь на юге, у самого края земли, дрожало зарево — не то далекий пожар, не то просто звезды слишком низко присели.

— Года три тому, — продолжал Зеб, — гнал я подранка-оленя вон в тех зарослях чапарраля. И набрел на такое, отчего у меня, старика, видавшего скальпы команчей и кое-что похуже, кровь в жилах свернулась, как молоко на солнце.

— Что же?

— Дерево. Старый дуб, расщепленный молнией. А в развилке — череп. Человечий. И, сэр, вот что чудно: пуля моя — я по зарубке узнал, я все свои пули метил, — сидела в лобовой кости аккурат промеж глазниц. Стало быть, мой свинец. А я в жизни в того человека не стрелял.

Гость отложил карандаш.

— Как же так?

— А вот так. — Зеб понизил голос, и от этого шепота, хриплого, прокуренного, у молодого писаки по хребту прошел мороз. — Помнишь ту ночь, когда Колхаун палил в чащу, думая, что бьет по Морису? По безголовому всаднику, что был на деле бедным нашим Генри Пойндекстером, к седлу примотанным? Он-то, Кассий, промазал. А я — я в ту же секунду, наугад, на вспышку, спустил курок. И тоже, думал, промазал.

— И не промазали.

— Не промазал, сынок. Только попал не в того. В темноте, в чапаррале, был кто-то третий. Кого мы все проглядели. Кого не искал ни суд, ни присяжные, ни сам дьявол.

Молчание. Треснуло полено. Где-то далеко, в прерии, завыл койот — тонко, жалобно, будто оплакивал чью-то давнюю неправду.

— И кто ж это был? — выдохнул гость.

Зеб долго молчал. Обстругал прутик до самого конца. Бросил в огонь.

— А вот этого, малый, я тебе не скажу. Потому как не знаю. И знать — не хочу. — Он поднял на юношу выцветшие, острые еще глаза. — Иные тайны прерия открывает не для того, чтоб их разгадали. А для того, чтоб человек помнил: он тут не хозяин. Он тут гость. Как ты у моего костра.

Охотник встал, разминая старые кости; заскрипели суставы, как несмазанное седло.

— Череп тот я схоронил, — прибавил он тише. — По-христиански, под тем же дубом. Крест не ставил — имени-то нету. А пулю свою вынул и обратно в сумку положил. Пусть носит на себе, что натворила. Иным грузом человека не исправишь, только этим.

Он отвернулся к темноте, к прерии, что дышала на них горячим ночным ветром, пахнущим полынью и пылью.

— Спи, сынок. Утром провожу тебя до тракта. А про безголового всадника — пиши что хочешь. Все едино правды никто не узнает. Правда, она, как та голова, — сегодня нашлась, завтра снова в чапаррале сгинула.

Молодой человек лег, натянул одеяло до подбородка. Но заснуть не мог долго. Ему все чудилось — там, за кругом костра, в непроглядной черноте техасской ночи, стоит кто-то. Смотрит. Без лица, без имени. И ждет.

А Зеб Стумп сидел до рассвета. Не спал. Стерег.

Старик всегда стерег — такая уж у него была работа на этом свете. Стеречь живых от того, что притаилось за границей света. И, видит бог, он делал ее лучше всех в Техасе.