Голосующая на седьмом километре

Пассажира видно по тому, как он садится.

Петр Устинович возил ночами двадцать лет и научился читать людей раньше, чем они скажут «на вокзал». Кто плюхается назад по диагонали, развалясь, — начальник, будет молчать и глядеть в окно. Кто садится вперед и сразу закуривает — свой брат, дальнобой или такой же бессонный. А кто садится сзади ровно за спиной водителя, чтоб ты его в зеркале не поймал...

Таких Петр не любил.

Трасса Витебск–Полоцк ночью — это туман и фонари через километр. Двина под мостом черная, маслянистая, будто разлили мазут. Петр гонял на «копейке» песочного цвета, слушал одну и ту же растянутую кассету — «ДДТ» — и подпевал под нос, чтоб не заснуть:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками...»

Курил «Беломор». Кофе из термоса — жене не докладывал, что с коньяком на донышке, для сугреву. Держал в бардачке карамель «Дюшес» и не любил, когда пассажир хлопал дверью со всей дури: машина, говорил, живая, к ней по-человечески надо.

Женщины стали пропадать той осенью.

Сначала одна. Ушла с автобуса, до деревни рукой подать, а не дошла. Нашли в лесополосе на седьмом километре, за посадкой, придушенную — своим же платком. Потом другая, у виадука. Потом еще. Милиция ставила посты и тормозила все светлые «Жигули» — а на трассе Витебск–Полоцк каждый третий «Жигуль» светлый, и каждый третий шофер по ночам возит попуток за трешку.

Петр возил. И боялся. Не убийцы даже — а того, что покажут пальцем. Стоило прочитать в областной газетке про «мужчину на автомобиле светлых тонов», как под ребрами делалось мерзко и холодно, будто туда, под грудину, налили той самой двинской воды.

Одну ночь он запомнил навсегда.

Туман лег такой, что фары упирались в него, как в стену. На седьмом километре — там, где посадка, — на обочине стояла женщина и голосовала. Платок, плащ, сумка через плечо. Петр сбросил газ. Потянулся к рычагу. И — не смог. В груди у него что-то дернулось и сжалось, как кулак. Он вдавил педаль и проехал мимо, глядя в зеркало, как ее силуэт растворяется в молоке.

Всю ночь себя корил. Тетка ведь. Замерзла. А ты, скотина, мимо.

Наутро ее нашли. Седьмой километр, за посадкой, платок.

Петр не спал трое суток. Все думал: подвез бы — довез бы живой. Не подвез — оставил тому, второму. Как ни поверни, вроде ты и виноват.

А второй был. Петр его видел.

Еще через неделю, в такой же туман, он остановился на том же седьмом за нуждой. Заглушил мотор. И увидел: чуть впереди, у самой посадки, стоят светлые «Жигули». Огни погашены. И оттуда, из темноты салона, ему помахали рукой. По-свойски. Как шофер шоферу машет на пустой ночной дороге: мол, все нормально, брат, стою, отдыхаю.

Петр не помахал в ответ. Он сел, завел с третьего раза дрожащей рукой и уехал, глядя, как в зеркале не загораются чужие фары. Тот не поехал следом. Тому спешить было некуда.

Потом кого-то взяли. По области выдохнули: поймали. Судили, приговорили, привели приговор в исполнение — коротко, без подробностей, как у нас умеют. Женщины перестали пропадать, и все решили, что это оттого, что взяли того, кого надо.

Петр так не думал.

Потому что убийства прекратились не тогда. Они прекратились много позже, вдруг, разом, будто кто-то устал или уехал. А в ту зиму, когда «того, кого надо» уже не было на свете, Петр еще дважды видел на седьмом километре светлые «Жигули» с погашенными огнями. И дважды из тумана ему по-свойски махали рукой.

Он бросил ночную работу. Продал «копейку». Но и теперь, если случается ехать той трассой в туман, на седьмом километре он отворачивается к посадке и не смотрит на обочину. Боится увидеть женщину, которая голосует.

И еще больше боится увидеть, что рядом с ней уже стоит машина. Песочного цвета. Такая же, как была у него.