Голос в 4:17

Каждую ночь в четыре семнадцать Марина просыпалась от мужского голоса.

Не из соседней квартиры — из стены. Прямо из стены, за которой, по плану БТИ, был вентиляционный шахтный короб, и больше ничего. Голос говорил одну фразу.

«Открой».

Потом замолкал.

Сначала она решила — снится. Нормальная реакция нормального человека: три часа сна, стресс на работе, переезд в новую квартиру (съёмная, Таганка, третий этаж, окна во двор). Мозг чудит — бывает. Но на четвёртую ночь она поставила диктофон. Приложение на телефоне, запись с двух до шести.

Утром прослушала.

На отметке 2:17:03 — голос. Чёткий, низкий, без акцента. «Открой». И тишина.

Марина вызвала сантехника. Толстый Виталий простукал стену, пожал плечами, сказал «нормальный короб» и ушёл. Она вызвала электрика — тот же результат. Позвонила хозяйке квартиры: «Кто жил до меня?» Хозяйка — пожилая женщина с астмой — ответила: «Никто. Пять лет пустовала».

Пять лет.

Марина не была суеверной. Она работала аналитиком в банке, носила серые костюмы и верила в причинно-следственные связи; но в четыре семнадцать каждой ночи причинно-следственные связи шли лесом.

На второй неделе она ответила.

— Открой — что? — спросила она стену. Голос прозвучал жалко; три ночи, ей было не до интонаций.

Тишина. Долгая. Она уже решила лечь обратно — и тогда:

«Дверь».

Другое слово. Он ответил. Стена ответила.

Марина села на кровати, обхватив колени. Сердце не то чтобы колотилось — скорее тикало, ровно и быстро, как секундомер перед стартом. Она должна была испугаться. Наверное, испугалась — но страх был какой-то неправильный. Не тот, от которого бегут. Тот, от которого придвигаются ближе.

— Какую дверь?

Молчание.

Следующие три ночи — снова только «Открой». Как заело. Она записывала каждый раз — файлы копились, одинаковые, как близнецы. Показала знакомому звукорежиссёру; тот покрутил эквалайзер, послушал на студийных мониторах и сказал: «Живой голос. Мужчина, лет тридцать пять — сорок. Не запись, не синтез. Откуда это?»

«Из стены», — сказала Марина.

Он засмеялся. Она — нет.

В субботу она купила зубило и молоток. Встала перед стеной — обои в мелкий цветочек, арендодательский шик — и ударила. Один раз. Штукатурка посыпалась.

И из стены пахнýло. Не пылью, не бетоном — чем-то живым. Тёплым, чуть горьковатым; как кожа после долгого сна, как чужая подушка, как... Она не смогла определить точнее. Запах мужчины. Живого, тёплого, настоящего мужчины — из-за кирпичной кладки.

— Кто ты? — прошептала Марина в дыру размером с кулак. Темнота за стеной была абсолютной — фонарик не добивал.

«Не помню», — сказал голос. Прямо здесь, в полуметре от её лица. Без стены между ними — звук стал другим. Объёмнее. Мягче. У неё мурашки побежали от затылка до поясницы.

— Ты... там? Физически?

«Не знаю. Может быть. Здесь темно. Давно темно».

— Сколько?

«Не знаю. Долго. Потом появилась ты. Я слышу тебя. Как ты ходишь. Как дышишь ночью. Как плачешь в ванной».

Марина отшатнулась. Она действительно плакала в ванной — один раз, после звонка бывшему, дурацкого, пьяного, о котором жалела. Никто не мог знать.

— Ты подслушиваешь?

«Я не могу не слышать. Ты — единственное, что я слышу».

Она села на пол. Прижалась спиной к стене — к целой части, рядом с дырой. За стеной он... стоял? сидел? существовал? — и молчал. Они молчали вместе. Минуту. Пять. Десять; она не считала.

— Мне нужно спать, — сказала наконец.

«Я знаю. Ложись. Я буду тихо».

Она легла. Закрыла глаза. И — чёрт знает почему — заснула мгновенно, спокойно, как не засыпала месяцами. Будто его присутствие за стеной было чем-то вроде колыбельной.

Каждый вечер после работы она садилась у дыры в стене и разговаривала. Он рассказывал — обрывочно, путано — что помнил темноту и тепло, что слышал звуки города сквозь кирпич; что она — первая, кто ответил. «Другие жильцы не слышали?» — «Слышали. Уезжали».

Пять лет. Квартира пустовала пять лет.

— Ты их пугал?

«Нет. Они пугались сами. Все, кроме тебя».

Она купила штукатурку и заделала дыру. Потом — ночью — вскрыла снова. Заделала утром. Вскрыла вечером. Так — неделю; стена вокруг дыры стала похожа на лунный кратер.

— Это ненормально, — сказала она ему.

«Я знаю».

— Я разговариваю со стеной.

«Со мной».

— Я не знаю, кто ты. Что ты.

«Я тоже».

Пауза.

«Но я жду четыре семнадцать каждую ночь».

— Почему четыре семнадцать?

«Потому что в четыре семнадцать ты дышишь тише всего. И я могу... дотянуться».

Марина прижала ладонь к стене. Кирпич был тёплый. По ту сторону — она чувствовала, знала, хоть это было невозможно — лежала чужая ладонь. Зеркально. Палец к пальцу.

— Если я сломаю стену, — сказала она. — Всю. До конца. Что будет?

Долгое молчание.

«Не знаю. Или я выйду. Или исчезну».

— А если исчезнешь?

«Тогда ты снова будешь спать одна».

Она убрала руку. Потом прижала снова.

В прихожей стояли зубило и молоток. Стена была старая — сталинская кладка, крепкая, но конечная. Часа три работы. Может, четыре. Соседи вызовут полицию, хозяйка — истерику, на работе спросят про круги под глазами.

Марина встала. Подошла к инструментам.

— Четыре семнадцать, — прошептала она.

Часы на микроволновке показывали 4:16.

Она взяла молоток.

4:17.