Глухая клавиша

Абсолютный слух — не дар. Это штраф, который платишь каждый день.

Марк Соломонович знал это тверже таблицы умножения. Сорок лет он ходил по чужим квартирам с чемоданчиком, где лежали ключ, камертон и войлочные клинья, — сорок лет чинил чужую музыку. Трамвай дребезжал по 7-й линии на полтона выше положенного, и это его тихо бесило. Холодильник соседки гудел в си-бемоль. Мир для него звучал фальшиво, и поделать с этим было нечего.

В музыкальную школу на Васильевском его вызвали в среду.

— Кабинет двенадцать, — сказала завуч, не поднимая глаз от бумаг. — Инструмент надо... привести в порядок. Мы его отдаем другому педагогу.

Она споткнулась на слове «другому». Марк это отметил и промолчал. Он вообще берег слова — как берег уши для главного.

Двенадцатый кабинет пах пылью и валерьянкой. Старый «Красный Октябрь», черный, облупленный по углам, стоял у окна, за которым моросило. На пюпитре — раскрытые ноты. Шопен. Большой блестящий вальс, ми-бемоль мажор.

Марк сел, размял пальцы (привычка; сам он не играл — только слушал) и прошелся по клавиатуре сверху вниз.

И остановился.

Ре второй октавы молчало.

Он нажал еще раз. Глухой деревянный тычок — и тишина. Открыл крышку, заглянул внутрь. Струна лопнула давно: место обрыва потемнело, взялось той рыжей окисью, что нарастает неделями, не за день. Молоточек висел косо. Эта клавиша умерла раньше хозяйки.

— Давно инструмент не трогали? — спросил он у уборщицы, которая протирала подоконник.

— С тех пор и не трогали, милок. С похорон Нины Пал­ны. Тут же ее и нашли, у рояля прямо. Сердце. — Женщина перекрестилась тряпкой. — Играла-играла да и отошла.

Марк посмотрел на ноты. На вальс, где ре второй октавы прошивает всю правую руку — не обойдешь, не спрячешь. Сыграть его на этом рояле было нельзя. Ни в тот вечер, ни за две недели до.

А кто-то ведь слышал, как играли.

Он узнал это на следующий день, за чаем в учительской, куда напросился под предлогом сметы на новые струны. Люди в горе болтливы — им нужно проговорить.

— Лизочка последняя ее слышала, — вздыхала преподавательница сольфеджио. — Ученица. Задержалась после занятий, шла по коридору в четверть девятого — а из двенадцатого музыка. Вальс. Она следователю так и сказала: пятнадцать минут девятого, Нина Пал­на живая, играет. А в полдевятого сторож нашел ее уже... все.

Пятнадцать минут. Марк катал в пальцах сахарный кубик и слушал не слова — паузы между ними.

Значит, картинка складывалась такая: в 20:15 педагог играет, здоровая; в 20:30 мертва. Пятнадцать минут на инсульт. Чисто. Быстро. Никого рядом.

Вот только вальс на этом рояле не звучал.

Первым делом он подумал на сторожа. Семеныч — угрюмый, с ключами от всех дверей, от него разило гуталином и старой обидой. Такой мог. Марк даже поговорил с ним у котельной. Но Семеныч в тот вечер дежурил в проходной, у турникета, под камерой — его алиби записано на пленку с датой. Ложный след. Гуталин пах виной, а вины не было.

Оставалась музыка, которой не могло быть.

Марк вернулся в двенадцатый под вечер, когда школа пустела. Сел на пол у рояля, приложил ухо к деке, будто врач. И заметил то, что искал не глазами.

Пыль.

На корпусе — ровный серый войлок пыли. А на задней стенке, у самого пола, — прямоугольник почище. Что-то тут стояло. Небольшое, плоское. Недели две назад убрали, а контур остался, как загар без часов.

Магнитофон.

Он почти услышал это: закрытая дверь, коридор, из-за двери — Нина Павловна играет вальс. Играет с пленки, записанной когда-то давно, когда ре еще дышало. Кто-то поставил кассету, вышел, притворил дверь и дал девочке-свидетельнице услышать «живого» педагога в четверть девятого. Чтобы сдвинуть время. Чтобы в настоящую минуту смерти — раньше, много раньше — у него было алиби.

У кого «него»?

Марк спросил у завуча — осторожно, между делом, — кто теперь получает двенадцатый кабинет и часы покойной. Завуч снова споткнулась на «другом».

— Валерий Игоревич. Замдиректора. Он... давно просил эту нагрузку. У них с Ниной Пал­ной были... разногласия. По ставкам, по деньгам. — Она поджала губы. — В тот вечер у него было совещание в РОНО. С восьми до девяти. Через весь город.

С восьми до девяти. Ровнехонько поверх «музыки».

Алиби, подогнанное под чужую смерть, как костюм по чужой мерке. Слишком точно сидит.

Марк собрал чемоданчик и пошел к выходу — и в коридоре, в синих сумерках, стоял человек. Аккуратный, в сером, с лицом, к которому не придерешься. Он держал в руке ключ от двенадцатого.

— Настройщик, — сказал Валерий Игоревич мягко. — Все копаетесь в инструменте. Нашли что-нибудь... интересное?

— Струна лопнула, — ответил Марк. — Ре второй октавы. Давно. На таком рояле Шопена не сыграешь.

За спиной у замдиректора щелкнул замок парадной. Пусто. Темно. Только их двое и рояль, который все помнил.

— Пожилой человек, — Валерий шагнул ближе, — а фантазии как у ребенка. Кто вам поверит? Слух? У вас же нет ни бумажки, ни свидетеля.

— Свидетель есть, — сказал Марк, и голос его не дрогнул, потому что фальши в нем не было. — Магнитофон вы унесли, а пленку выбросили не сразу. Я нашел ее сегодня утром у вас в шкафу — вместе с Ниной Пал­ной играет ре. Живое ре, которого в этом кабинете уже месяц как нет. И отдал следователю. Час назад.

Это была наполовину правда — пленку он видел, но не трогал; хватило и того, что Валерий сам метнул взгляд туда, в сторону своего кабинета. Метнул — и все сказал.

В парадную уже входили — двое, тяжелым шагом, с фонариком. Марк узнал их по звуку раньше, чем увидел.

Потом, дома, он долго не мог уснуть. Холодильник гудел в си-бемоль, трамвай врал на полтона. Мир по-прежнему звучал фальшиво.

Но одной фальшивой ноты в нем стало меньше.