Глобус, или Как Савелий Кочкин Землю вращал

Глобус Савелий Кочкин выменял в райцентре на два ведра антоновки и рубль сорок сдачи. Нес домой в автобусе, держал на коленях, как арбуз, и всю дорогу косился на соседей — не сопрут ли. Глобус был школьный, с подставкой, Африка местами облупилась, но вертелся честно: толкнешь легонько — и пошел, пошел.

А надо сказать, человек Савелий был дотошный. Не ученый, куда там — четыре класса и коридор. Но газету читал до самой погоды, включая те края, где отродясь не бывал и не собирался. И завелась у него в голове мысль. Крепко завелась, как заноза.

Земля, мол, вертится.

Про это он вычитал еще по весне, в отрывном календаре, под рецептом от засолки огурцов. И с тех пор ходил сам не свой. Идет по деревне, а под ногами — вертится. Спать ложится — вертится. Оно, конечно, не чувствуется, но ведь факт. Наука.

И вот под воскресенье собрались мужики у Кочкина на завалинке. Покурить, про сенокос поговорить, про то, что в сельпо опять соли нет, а есть одни карамельки «Гусиные лапки», которые никто не берет. Тут Савелий глобус-то и вынес. Торжественно, на вытянутых руках.

— Вот, — говорит. — Это, товарищи, модель. Земли.

Мужики поглядели. Свояк его, Нефед Пахомыч, человек основательный, в правлении двадцать лет счетоводом, пощупал Африку корявым пальцем.

— Шар, — определил он. — И чего?

— А того, — Савелий толкнул глобус, и тот пошел кружиться, скрипя на оси. — Вот так и мы. Крутимся. Беспрерывно. Сутки — один оборот. С нами вместе: ты, я, вон коза Зинкина, изба, все хозяйство — и летим.

Стало тихо. Кто-то докурил и притушил цигарку о подошву.

— Куда летим-то? — осторожно спросил дед Матвей.

— Никуда. На месте. То есть вертимся.

Нефед Пахомыч усмехнулся в бороду — снисходительно так, будто дитю малому объяснять собрался.

— Савелий. Голова ты садовая. Ты вот мне скажи одну вещь. Я сплю головой на восток. Всю жизнь. Отчего ж меня за ночь ногами наперед не развернуло? А? Ежели она крутится — я б к утру в сенях лежал, в чужой половине.

Мужики загудели одобрительно. Логично ведь. Против этого не попрешь.

— Притяжение, — сказал Савелий. Не очень уверенно сказал. — Оно, значит, держит.

— Чего держит? Кого держит? — Нефед даже привстал. — Ты вон кринку с крыльца урони — она держит? Вдребезги! А тут цельная изба, с печкой, и — держит? Ты, Савелий, сам-то себя слышишь?

И пошло.

Дед Матвей вспомнил, что вода в колодце стоит смирно, не плещется — а ведь плескалась бы, кабы крутило. Петряй-тракторист заявил, что он, когда выпивши, и то дорогу домой находит, а при такой карусели нипочем бы не нашел. Коза, опять же. Корова. Солнце, наконец! Солнце-то каждое божье утро всходит ровнехонько над Пахомовым сараем — тютелька в тютельку. Какая ж тут верть, ежели оно по расписанию, как автобус?

Савелий взмок. Он знал, что прав. Нутром знал. А объяснить — ну хоть ты тресни.

— Да поймите вы! — закричал он и ладонью по колену хлопнул. — Это ж не я придумал! Это ж ученые! В книжках! В календаре, в конце концов!

— Мало ли что в календаре, — спокойно сказал Нефед. — Там и про огурцы написано, а огурцы у тебя нынче горькие. Я ел.

Тут бы Савелию и сдаться. Да гордость.

Послали за Ниной Сергеевной, учительницей. Прибежала, молоденькая, в очках, с указкой даже зачем-то. Выслушала. Обрадовалась.

— Савелий Игнатьич совершенно прав! Земля вращается вокруг своей оси и одновременно летит по орбите вокруг Солнца со скоростью тридцать километров в секунду!

— В секунду? — ахнул дед Матвей.

— В секунду!

Мужики посмотрели на деда. Дед был старый, восьмой десяток, тихонький. Тридцать километров в секунду для него было явно многовато.

— Это что ж выходит, — медленно сказал Петряй, — пока я вот стою да курю, меня уже за Кузьминки унесло? А я тут?

— Ну… относительно… — Нина Сергеевна поправила очки. — Это сложно объяснить без доски.

И — все. На этом слове все и кончилось. «Без доски». Раз без доски нельзя, значит, дело темное. А темному деревня не верит. Деревня верит тому, что руками пощупать.

— Вот то-то и оно, — подытожил Нефед Пахомыч, вставая и отряхивая штаны. — Без доски. А ты, Савелий, доску-то дома держи. Для таких речей.

И разошлись. Довольные. Будто Нефед всех от беды уберег.

А наутро пошло по деревне: Кочкин-то, слыхали? Доказывал, будто землю со всем хозяйством крутит. Чудит Савелий. От антоновки, видать. Два ведра не пожалел — на деревяшку.

Савелий обиделся. Дня три ходил черный. А на четвертый — отошел.

Поставил глобус на подоконник, на самое видное место, Африкой к улице. И теперь каждое утро, перед тем как идти на ферму, подходит и толкает его пальцем. Легонько. Чтоб вертелся.

Жена спросила раз: зачем, дескать, балуешься?

— А затем, — сказал Савелий значительно. — Мало ли. Все спят, ни одна душа не помнит. А ну как остановится? Кто ж тогда?

И пошел на ферму. С чувством. Человек при деле: вся Земля на нем держится. А что деревня не знает — так оно и спокойнее. Ответственность, она тишину любит.