Гений процветания из Аризоны: новая афера благородного жулика в духе О. Генри

— Деньги, — сказал мне однажды Джефф Питерс, разглаживая на колене банкноту, будто это была не бумажка, а капризная теща, — деньги, Джон, любят не того, кто их держит, а того, кто умеет красиво объяснить, куда они денутся.

Мы сидели в маленьком отеле в Литл-Роке, и Джефф, отставной (по его собственным словам, временно) специалист по добыче незаработанного, был расположен к воспоминаниям. Он налил себе содовой, закинул ногу на ногу и начал.

— Был у меня, — говорит, — компаньон, Энди Такер. Человек с фантазией. Другому дай золотую жилу — он выкопает яму. А Энди дай яму — он продаст ее как золотую жилу, да еще вставит рамочку.

Попали мы как-то в городок под названием Персиммон, штат я вам не скажу какой, потому что жители его до сих пор, вероятно, поминают меня и Энди в вечерних молитвах — и не с той интонацией, с какой поминают благодетелей.

Городок был из тех, где главная улица одна, а мнение — одно на всех, и держит его в кулаке местный банкир, некий полковник Дж. Т. Пибоди. Полковник был толст, набожен и убежден, что деньги суть корень зла, — а потому корчевал этот корень исключительно к себе в подвал, дабы избавить сограждан от искушения.

Энди говорит:

— Джефф, тут нужен подход духовный. Материального они боятся, а на духовное клюют, как форель на муху.

И мы открыли, — тут Джефф позволил себе улыбку, ласковую, как у кота над пустой клеткой канарейки, — «Первое Персиммонское Общество Взаимного Возвышения». Идея была простая и потому непобедимая. Всякий член общества вносил один доллар в неделю. А через год общество, вложив эти доллары в некое таинственное «предприятие, одобренное лучшими умами Восточного побережья», возвращало каждому по два. И самое красивое — Джон, вы оцените, — самое красивое было в том, что первым вкладчикам мы и вправду платили. Из денег вторых. А вторым — из денег третьих.

— Так это же… — начал я.

— Это финансовая пирамида, молодой человек, — перебил Джефф с достоинством. — Только тогда у нее еще не было такого ученого имени, и оттого совесть моя была чиста, как воскресный воротничок. Мы называли это Взаимным Возвышением, и город возвышался так дружно, что через месяц даже полковник Пибоди снял очки, крякнул и внес, стыдясь, свой первый доллар.

Вот тут-то, Джон, и начинается мораль, а без морали, вы знаете, я историй не рассказываю — это против моих правил и против религии.

Энди говорит:

— Пора закрывать лавочку и уезжать. Касса полна, город возвышен, дальше только вниз.

А я, — Джефф вздохнул, — я, дурак сентиментальный, оглянулся. И увидел вдову Мэрфи, которая на свои два доллара в неделю нанимала доктора больному сыну. И старика Хопкинса, который отложенное отдал не на гроб себе, как копил тридцать лет, а нам — на «возвышение». И что-то у меня внутри дернулось, как рыба на крючке.

— Энди, — говорю, — не могу. Тут дети и вдовы.

Энди посмотрел на меня, как смотрят на компаньона, у которого внезапно обнаружилась душа — вещь на нашем поприще столь же неуместная, сколь скрипка на боксерском ринге.

— Джефф, — говорит он печально, — ты меня разоряешь своей порядочностью.

И знаете, что мы сделали? Мы честно раздали всю кассу обратно. Каждому — ровно то, что внес, до последнего цента. Город рыдал от умиления. Нас носили на руках. Полковник Пибоди произнес речь о том, что вот, дескать, явились наконец праведные финансисты, каких земля не рождала со времен апостолов.

— И вы уехали ни с чем? — спросил я, разочарованный, ибо истории Джеффа обыкновенно кончались звоном монеты, а не слез.

— Ни с чем? — Джефф аккуратно сложил свою банкноту и спрятал в жилетный карман, туда, где у людей обыкновенно расположено сердце. — Джон, вы слушаете ушами, а надо головой. Раздав деньги, мы стали в Персиммоне святыми. А святому, Джон, город доверяет ключи от банка. Полковник Пибоди на радостях назначил меня и Энди попечителями городской сберегательной кассы — с полным, так сказать, доступом. Мы попечительствовали ровно одну ночь.

Он допил содовую и поднялся, надевая шляпу.

— Так что мораль, молодой человек, такова: честность — лучшая политика. Особенно когда она открывает дверь, за которой лежит нечто более существенное, чем честность. Пойдемте ужинать. Я угощаю. Сегодня, знаете ли, как раз годовщина того благородного дела.