Где твои крылья

Мертвая птица честнее живой.

Живая врет всем телом: пыжится, притворяется здоровой, скачет по ветке, будто ей век еще скакать. А мертвая лежит как есть. Правдивая. И вот из этой правды, из тряпочки перьев и косточек, можно сделать вечное. Аркадий Вейде так и говорил ученикам, когда они еще были: «Мы не убиваем. Мы отменяем смерть. Разница есть».

Жил он в Томске, в старом деревянном доме с кружевными наличниками на улице Дзержинского — из тех домов, что стоят тут с купеческих времен и помнят, кажется, еще каторжан. Первый этаж занимала мастерская. Пахло в ней formalином, дубовой стружкой и мышьяковым мылом — запахом, который въелся Аркадию под кожу так, что и в бане не отмывался.

Любил он немногое. Чай с чабрецом — потому что чабрец горчит правильно, честно. Старый патефон. И птиц. Особенно птиц. Звери у него получались хорошо, но в птице был вызов: перо не терпит вранья, чуть переусердствуешь с проволокой — и вместо полета выйдет пугало. У Аркадия не выходило пугало никогда. У него синицы сидели на ветке так, что рука сама тянулась спугнуть.

Зимой в Томске темнеет в четыре. К пяти двор за окном становился синим, потом черным, и в этой черноте, если долго смотреть, начинало казаться, что чучела на полках поворачивают головы. Аркадий не боялся. Профессия.

В ту зиму завелся у него странный заказчик.

Мужчина под пятьдесят, крепкий, с руками пахаря и лицом, которое ты вроде видел, а вспомнить не можешь. Приносил дичь. Много. То зайца, то лису, то глухаря — но всегда с одной особенностью: шкуры были сняты чисто, аккуратно, профессионально. Не охотником. Кем-то, кто умеет работать с телом и не жалеет времени.

— Сам-то не пробовали набивать? — спросил как-то Аркадий. — Руки, вижу, ладные.

— Пробовал, — ответил тот и улыбнулся, показав ровные зубы. — На большом только не выходит красиво. Кожа тянется. Хочу научиться. У большого своя стать.

Аркадий тогда не понял, о чем он. Понял позже.

Патефон в тот вечер крутил старую пластинку — переписанную с кассеты, шипящую:

«Где твои крылья, которые нравились мне?»

Заказчик принес мешок. Тяжелый. Поставил у порога и сказал, что заготовку сделал сам, начерно, а Аркадия просит «навести взгляд» — глаза, мол, у него не получаются, стеклянные, а хочется, чтоб как живые.

— Что за зверь? — Аркадий развязал мешок.

Внутри лежала работа.

Он смотрел на нее долго. Руки, знавшие каждую птицу тайги, вдруг перестали слушаться. Потому что то, что лежало в мешке, было выделано по всем правилам ремесла — с проволочным каркасом, с паклей, с аккуратными швами по спине. Мастерски. Любовно.

Только это была не птица. И не заяц. И не лиса.

Материал был другой. Аркадий не первый год отменял смерть и знал наощупь, из чего сделан мир. Эта кожа тянулась не так, как звериная. Эта кожа была той самой, «большой», которая «не выходит красиво».

В груди у Аркадия захолодело — не сердце сжалось, а будто в ребра плеснули ледяной воды.

— Взгляд наведете? — тихо спросил заказчик. Он уже стоял за спиной. Близко. От него пахло тем же мышьяковым мылом, что и от самого Аркадия. Родственный запах. — Вы поймите, Аркадий Оттович. Я вас давно приметил. Вы единственный в городе, кто умеет так, чтоб как живое. Мне без вас никак. Мне ж красиво надо. Чтоб сидели по полкам и смотрели. Как у вас синицы.

— По… полкам? — выдавил Аркадий.

— По полкам. — Заказчик обвел рукой мастерскую, чучела, полки. — У меня подвал большой. Стеллажи сколотил. А глаз нет. Научите глаза ставить — и все. Одному-то мне долго, а с вами мы такую коллекцию соберем… — Он ласково, почти нежно положил тяжелую ладонь Аркадию на шею, сзади, там, где мастер обычно нащупывает у птицы первый шейный позвонок, прежде чем начать. — Вы ж понимаете в этом. Мы с вами одной породы. Отменяем смерть.

Патефон дошипел до конца дорожки и заскреб иглой по пустоте.

«Где твои крылья…»

Аркадий понял, зачем этот человек так чисто снимает шкуры. И почему у него «на большом не выходит». И для кого на самом деле сколочены стеллажи в подвале — не для тех, кто уже там. Для мастера, который научит и станет… экспонатом. Лучшим в коллекции. С правильно поставленным взглядом.

Соседи потом рассказывали, что в ту ночь у Вейде долго горел свет и крутился патефон — одна и та же дорожка, снова и снова, до утра. А под утро свет погас.

Мастерскую вскрыли через неделю, когда Аркадий не вышел за молоком к бабе Кате, к которой ходил тридцать лет. Внутри все было чисто прибрано. Чучела стояли по полкам как всегда — синицы, глухарь, лиса.

Только на самой верхней полке, в углу, сидело новое чучело. Большое. Мастерски выделанное, любовно, с проволочным каркасом и аккуратными швами по спине.

У него были очень живые глаза. Стеклянные, но живые — так, что участковый, войдя, невольно поздоровался.

А рядом, на пустом месте, где чему-то полагалось стоять, осталась картонная бирка, каких таксидермисты вешают на готовую работу. Химическим карандашом, чужой уверенной рукой, на ней было выведено:

«Экспонат № 1. Учитель. Взгляд наведен».