Гаврила, или Как я себе за двадцать девять тысяч начальника завел

Есть люди, что заводят собаку. Есть — кошку. А я, старый дурак, на восьмом десятке завел себе робота. Собака — та хоть тапки носит. А этот, братцы мои, только уносил. И тапки, и покой, и, главное, самоуважение.

Подарил его сын. Витька. Приехал на майские, поставил посреди кухни коробку — большую, глянцевую, с картинками, — и говорит эдак снисходительно: «Все, батя. Хватит тебе с веником воевать. Двадцать девять девятьсот, между прочим, по акции взял. Живи как человек».

Открыли. А там — блюдце. Круглое, черное, плоское, вроде большой хоккейной шайбы, только с амбициями. Внутри у него что-то тихонько так — вжж-вжж. И сверху два глазка помаргивают, будто соображает: с кем это меня, дескать, судьба свела.

Клавдия моя сразу губы в ниточку. «Это, — спрашивает, — что за таракан?»

А я обиделся. Не за таракана — за прогресс. Я человек хоть и на восьмом десятке, а не отсталый.

Назвали Гаврилой. Не я назвал — оно само себя, можно сказать. Пустил я его первый раз по кухне, а он поехал важно, обстоятельно, вдоль плинтуса, углы обнюхивает, под табурет ныряет — ну чисто управдом с обходом. Гаврила, да и только. Клавдия фыркнула, а меня, признаться, до самого нутра проняло. Стою, гляжу, как он мою пыль казенно так, по-хозяйски прибирает, и думаю: вот она, жизнь. Дожил.

И тут во мне, братцы, привычное шевельнулось. Тщеславие мое, будь оно неладно.

Потому что мало мне было прибранной кухни. Мне надо было, чтоб про эту прибранную кухню знал весь подъезд. И в первую голову — сосед Пыжиков. Человек он, скажу вам, тяжелый: у него все лучшее, у него первого и балкон застеклили, и колеса зимние по осени, и внук в институте на бюджете. А у меня чего? У меня теперь — Гаврила.

Зазвал я Пыжикова. И Клавкину подругу, Зинаиду. И соседку с четвертого — так, для полноты собрания. Пусть, думаю, поглядят, как Федор Кузьмич по-новому живет.

Собрались. Расселись по кухне. Я откашлялся, вынес Гаврилу на середину, как фокусник кролика, и говорю с чувством:

— Вот. Прошу любить. Полностью, товарищи, самостоятельный. Сам ездит, сам думает, сам грязь находит. Умнее иного начальника, ей-богу.

Пыжиков губу выпятил. «Ну-ну, — говорит. — Поглядим на твой ум».

Нажал я кнопку. Торжественно.

Вжж.

И Гаврила пошел. Красиво пошел, вдоль стеночки. Все притихли, даже Пыжиков шею вытянул. И тут этот мой умник ныряет под диван — и что-то оттуда тянет. Пыхтит, елозит, а тянет. И вытягивает на свет божий, на середину кухни, перед всем честным собранием — мой тапок. Драный. Который я еще зимой от Клавдии под диван схоронил, чтоб не выбросила, потому как разношенный, любимый.

Зинаида хихикнула. Клавдия побагровела.

А Гаврила, знай себе, тапок мой возит. Туда-сюда. Как знамя.

— Это он мусор собирает, — говорю я и слышу, что голос у меня чужой, тонкий. — Функция такая.

— Хорошая функция, — кивает Пыжиков ласково, как змей. — Наглядная.

И вот тут бы мне остановиться. Выключить да со стыдом всем компоту налить. Но характер, братцы. Характер.

— А он еще и по бахроме умеет! — кричу. — Ковер вычесывает!

И подпихиваю его, дурака железного, ногой к ковру. К тому самому, с бахромой, — Клавдин, из приданого, священная вещь.

Гаврила в бахрому и въехал.

И намотал.

Всю намотал, до последней ниточки. Захрипел, задергался, глазами замигал часто-часто, будто на помощь зовет, — и завизжал. Тонко, обиженно, как поросенок, которого несут не туда. А ковер под ним морщится, ползет, тянется за ним по всей кухне.

Мурзик, кот наш, до того дремавший на холодильнике, тут проснулся, спрыгнул — и уселся прямо на Гаврилу верхом. Победителем. Едет и в ус не дует.

А я — на колени. Перед всем собранием. Перед Пыжиковым. Ковыряю ногтем эту бахрому, распутываю, а она не поддается, намоталась насмерть, и Гаврила подо мной хрипит, и кот сверху сидит, и Клавдия причитает над приданым, и Зинаида уже в голос, платочком утирается.

— Умнее начальника, говоришь? — роняет Пыжиков сверху, с табурета, попивая мой, между прочим, компот. — Оно и видно. Начальник тоже: гудит, кружит, а чуть что — под ним самим разгребать приходится.

Распутал я его через двадцать минут. Ножницами. Ковер — насмарку. Тапок — вон. Гаврила от обиды помаргал и укатил на свою зарядную площадку. Встал на нее, лампочкой засветился и замер — важный, отдыхающий, как барин после трудов.

А я взял веник.

Старый, верный. И под насмешливым Гаврилиным глазком, на карачках, домел кухню сам. Крошки, нитки, шерсть Мурзикову — все сам.

Вот и посудите, братцы. Веник у меня был за девяносто рублей, служил молча и в углах не заносился. А я его на блюдо с амбициями променял — за двадцать девять девятьсот. И вышло, что не помощника я себе купил.

Начальника я себе купил. Который сам отдыхает, а прибираюсь за ним — я.