Фламинго, или Как я на честности прогорел

Есть люди, братцы мои, которые чужую посылку в руки возьмут — и сразу назад. «Не мое» — и весь сказ. Совесть у них ровная, как крышка от кастрюли. А я не таковский. Ежели мне чужое добро в руки попало, то это уже не добро, а, можно сказать, экзамен всей моей натуры. И я этот экзамен в прошлый вторник провалил. С треском. При всем честном подъезде — с одним розовым фламинго и без единого чайника.

А началось-то с пустяка.

Пришел я в пункт выдачи за чайником. Электрический, тысяча восемьсот девяносто, с подсветкой — жена третий год намекала, что чайник у нас гудит, как трактор, и стыдно перед гостями. Ну, заказал. Пришел. Стою.

Барышня за стойкой — молоденькая, в наушнике одном, вторым ухом, видать, в другой галактике — глядит в экран и говорит: «Симакова?»

А я, знаете, человек занятой. Мне быстрей. И я, вместо того чтоб как порядочный сказать «нет, я не Симакова, я по чайнику», киваю. Механически. Тьфу, черт меня дернул. Она мне и выкатывает короб. Большой такой, в мой рост почти, легкий подозрительно. Я его под мышку — и домой.

Дома вскрыл. И тут, братцы, во мне все похолодело — но не от страху, а от, я бы сказал, торжественности момента.

Фламинго.

Розовый. Надувной. Метра полтора. Для пруда, стало быть, или для дачи — чтоб на воде плавал и радовал глаз. Ноги сложены, шея свернута кренделем, глаз наклеенный, черный, и глядит на меня этот глаз с укоризной — мол, ты кто таков и куда меня несешь.

Жена вошла. Постояла. «Это,— говорит,— что?»

«Это,— отвечаю солидно,— чужое. Гражданки Симаковой. И я, Валентина, как честный человек, обязан вернуть в целости».

Вот тут бы мне, дураку, тихонько снести короб обратно в пункт да и дело с концом. Так нет. Меня, милые мои, повело. Раздуло меня, как того же фламинго. Потому как честность — она ведь, ежели ее никто не видит, вроде и не честность, а так, привычка. А мне хотелось, чтоб видели.

И полез я в домовой чат.

«Уважаемые жильцы! — пишу.— Ко мне по ошибке попало ценное имущество гражданки Симаковой. Прошу законную владелицу обратиться. Верну лично, безвозмездно, из рук в руки». И три галочки в конце для солидности.

Чат ахнул. Чат забурлил.

Первой прибежала Раиса Марковна из двенадцатой. «Это мое,— говорит,— я как раз кашпо ждала». Кашпо! Я ей короб под нос: какое, говорю, кашпо, тут птица. Ушла разочарованная.

За ней — мужчина из шестого, в трениках, с достоинством. «Может,— говорит,— перепутали, а внутри моя дрель?» Я ему: гражданин, тут фламинго, дрелью и не пахнет. Понюхал воздух, вздохнул, ушел.

Я, братцы мои, вошел во вкус. Я уж не имущество сторожил — я допрос вел. Каждого претендента, как следователь, пытал: а какого цвета? а сколько ног? а глаз с какой стороны наклеен? И раздувался при этом все пуще. Мне уже мерещилось, как весь подъезд про меня говорит: вон, честный какой, чужого не взял, всем на пример.

Три дня я эту птицу караулил. Три дня.

А на четвертый пришла Симакова.

Старушка. Маленькая, в вязаной кофте, платочек. И — что меня подкосило — привела с собой полподъезда. Как на праздник. Всем же интересно, чем дело кончится: ценное имущество, интрига, честный человек Семен Петрович из четвертой возвращает добро.

Вышел я на площадку с коробом. Торжественно. Народ вокруг, лица вытянуты, кто-то на телефон снимает. Я выдержал паузу — я это умею — и говорю: «Принимайте, Антонина Гавриловна, в полной сохранности».

Она короб приняла. Заглянула. И — засмеялась. Тоненько так, по-старушечьи.

«Батюшки,— говорит,— так это ж Гоше моему. Внуку. На день рождения. Он фламинго этих обожает. Спасибо, милок, а я уж и думать про нее забыла, у меня ж их этих птиц на балконе шесть штук».

Шесть штук. По четыреста рублей. Ценное имущество, братцы мои, шло по четыреста рублей за голову. А я его три дня стерег, как золото инков.

Народ захмыкал. Кто-то вслух: «А чего ж он тогда в чате трубил?» И разошлись. Тихо, с усмешечкой. И усмешечка эта, милые мои, была пострашнее любого штрафа.

А теперь — про чайник.

Пошел я на другой день в пункт выдачи — за своим, законным, за тысячу восемьсот девяносто. А барышня, уже в двух наушниках, глядит в экран и говорит: «Так забрали ваш чайник. Позавчера. Мужчина какой-то. Симаков вроде».

Вот и весь баланс, братцы мои. Чужую птицу я вернул с почестями, при всем народе, безвозмездно. А собственный чайник ушел к какому-то Симакову — надо думать, мужу Антонины Гавриловны, — и гудит теперь у них на кухне вместо моего.

Так что дома у меня по сей день трактор. Гудит. Жена молчит. А я, как закипает, все думаю: вот бы мне тогда, в пункте выдачи, вместо «да» — коротенькое, честное «нет» сказать. И был бы я с чайником, и без славы. А оно, выходит, дороже вышло — славу-то.