Фаза, ноль и земля, или Как я заземлил чужую грозу

Ток дурака не любит.

Витя Кулаков усвоил это не из инструктажа — инструктаж он, чего греха таить, подписывал не читая, — а в тот день, когда напарник схватился за «обесточенную» фазу и улетел с опоры в сугроб. Выжил. Но заикаться стал. С тех пор Витя все проверял по три раза, и за девять лет в оперативно-выездной бригаде тольяттинской горсети ни разу не поймал даже щипка.

Утро выдалось мокрое и подлое.

Морось, ноль на градуснике, провода в ледяной корке — та самая погода, когда диспетчер звонит каждые десять минут, а ты стоишь под опорой и думаешь, что зря не пошел в сантехники, как звал двоюродный. Авария на фидере в Комсомольском. Бригада — он да стажер Руслан, который переживал за новую куртку сильнее, чем за десять киловольт над головой.

— Полезай, — сказал Витя.

— А может, вы?

На том разговор и кончился. Полез сам. Как обычно.

Скобы скользкие, указатель напряжения показал чисто, все по уму. Он даже выдохнул. И вот тут небо моргнуло. Не молния — молнии Витя знал, они грохочут и пахнут бедой заранее. Это было тихое. Белая вспышка снизу вверх, будто из мира разом вынули все цвета, и его дернуло — коротко, зло, без замаха.

Темнота.

Потом — камень под щекой. Теплый, сухой, пах озоном. И откуда-то сбоку, хоть убей, жареным луком. Витя поднял голову.

Тольятти вокруг не наблюдалось.

Площадь. Брусчатка. А над площадью, упираясь в брюхо низкой, вечно перекатывающейся тучи, стояла башня — не бетон, не металл, а что-то вроде окаменевшего жгута из множества перевитых жил, и по этим жилам, медленно, как кровь, тек свет. Голубой. Живой. Витя смотрел на нее снизу — так же, как минуту назад смотрел на опору ЛЭП, — и в груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Приплыли, — сказал он вслух.

И в воздухе перед глазами, прямо поверх башни, проступили буквы. Не на экране — в самом воздухе, будто кто-то выжег их на сетчатке:

[Громница приветствует чужака.]
[Смекалка: 3. Удача: 1. Ремесло: ???]

— Ага, — сказал Витя. — Конечно. Почему нет.

Он был не из тех, кто падает в обморок от чудес. Он был из тех, кто сначала ищет, где тут рубильник.

Нашелся не рубильник, а девчонка. Лет шестнадцати, в сером балахоне, перепачканном сажей, — она тащила через площадь ведро, в котором не вода плескалась, а что-то посверкивало. Увидела Витю, сидящего на мостовой в оранжевой сигнальной куртке с катафотами, и ведро чуть не выронила.

— Ты откуда такой яркий?

— С опоры упал, — честно ответил Витя. — Длинная история.

Звали ее Пелагея, была она подмастерьем у громников — так тут называли людей, что обслуживали башни. Жилы, объяснила она, растут сами, тянутся к Небесной Пре — к той вечной туче наверху, — и собирают из нее Разряд. Город живет этим светом: греет им дома, печет хлеб, прядет нить. А раз в год, в праздник, самую большую Жилу «кормят» досыта — и тогда она сбрасывает лишний Разряд в небо. Гром, свет, ликование.

— Красиво, — сказал Витя. — А люди гибнут?

Пелагея осеклась.

— Бывает. Когда Разряд... недоволен. Выбирает кого-то в толпе. Старшина говорит — это Пря берет свое. Отдаем, молимся.

Витя встал. Колени ныли, ладони саднили — похоже, при «перелете» его все-таки приложило. Он подошел ближе к Большой Жиле, к самому ее основанию. Присел на корточки. Посмотрел, как смотрел тысячу раз на подстанции.

И все понял.

Жила уходила в землю голым комлем. Просто втыкалась в брусчатку — и все. Ни отвода, ни контура, ничего. Гигантский накопитель на десятки тысяч вольт, напитанный до отказа, стоял посреди площади — и ему некуда было сбросить лишнее, кроме как через ближайшую проводящую хрень. А ближайшая проводящая хрень в праздник — это мокрая от дождя толпа. Соль, вода, страх. Идеальный путь.

Никакая это не Пря выбирала. Это был пробой на землю через людей. Самый тупой, самый школьный пробой.

[Ремесло опознано: Электромонтер.]
[Новый навык доступен: Заземление (ур. 1).]

— Пелагея, — сказал Витя тихо. — Когда праздник?

— Завтра в полдень.

— А снег... то есть дождь — будет?

— Он всегда в праздник. Пря плачет от радости.

Витя закрыл глаза. Представил площадь, полную народа, и перенапряженную Жилу над ними. И понял, что опять полезет сам.

Старшину громников звали Кологрив — здоровый, бородатый, с ладонями как совковые лопаты. Витю он выслушал молча, а когда тот договорил про «воткнуть в землю медную штуку и отвести гнев вашего бога в сторонку», побагровел.

— Чужак, — сказал Кологрив, — ты предлагаешь оскорбить Прю. Отнять у нее право.

— Я предлагаю, чтоб завтра никто не сдох, — Витя пожал плечами. — А бог ваш, если он нормальный бог, обижаться не станет. Он же не садист, правда?

Кологрив его выгнал. Разумеется.

Тогда Витя сделал то, что делал всегда, когда начальство было против, а работу сделать надо: пошел и сделал молча.

Ночь он просидел с Пелагеей и парой ее друзей-подмастерьев — таких же чумазых и еще не разучившихся задавать вопрос «а почему». Медь тут была. Проволока, прутья, обрезки жильных нитей, что проводят Разряд не хуже провода. Витя чертил прямо на брусчатке угольком: контур заземления, штырь поглубже в грунт — благо площадь к утру раскиснет, — и отвод от комля Жилы вниз, в сторону, в старый пересохший колодец за площадью.

— Путь наименьшего сопротивления, — бубнил он, вколачивая медный прут. — Ток — он как вода, как мужик с зарплаты. Идет туда, где легче. Сделаем ему дорожку полегче, чем через бабушку в первом ряду, — он по ней и пойдет. Физика, Пелагея. Скучная, как понедельник.

[Навык «Заземление» повышен до ур. 2.]
[Смекалка: 5. Доступно: Короткое замыкание (ур. 1).]

К рассвету контур был готов. Кривой, наспех, на честном слове и медной проволоке — но Витя такие делал на морозе под матюки диспетчера и знал: держит.

В полдень площадь набилась людьми.

Морось превратилась в ливень. Жила налилась до того, что свет в ней из голубого стал белым, недобрым. Кологрив в праздничном затянул молитву, толпа подхватила. И Витя почувствовал этот запах — тот самый, озоновый, перед пробоем. Волосы на руках встали дыбом.

— Сейчас, — выдохнул он. — Пелагея, отвод!

Девчонка рванула рычаг грубой коммутации — связку из медной нити, которую они свели к самому комлю.

Жила рванула.

Белая плеть ударила вниз — и не нашла толпу. Нашла дорожку полегче: по медному прутку, по контуру, в землю, в старый колодец, который ахнул паром и выплюнул в небо столб искр. Гром тряхнул площадь так, что у Вити зазвенело в черепе. Люди попадали на колени.

Но живые. Все до одного — живые.

Ладони Витя себе сжег. Прут в последний миг повело, он придержал голой рукой — и теперь кожа слезала лоскутами, и это было больно так, что в глазах плавали те самые системные буквы.

[Разряд отведен. Жертв нет впервые за 40 праздников.]
[Удача: 4. Статус обновлен: Отмеченный.]

На правом предплечье, там, где ничего не было, проступил рисунок. Тонкий, ветвистый — точь-в-точь след от удара молнии, фигура Лихтенберга, Витя такие видел на картинках у пострадавших. Только этот светился. Слабо, но светился.

Кологрив стоял над ним — мокрый, бледный, и борода тряслась.

— Ты... отнял у При право.

— Я отнял у вас привычку хоронить, — прохрипел Витя. — Разница есть.

Старшина долго молчал. Потом опустился на одно колено — тяжело, как опускается гора, — и остальные громники за ним. Витя, честно сказать, предпочел бы аптечку и пантенол, но чего нет, того нет.

Вечером, когда ладони кое-как замотали чистой тканью, Пелагея принесла ему горячего — пахло тем самым жареным луком, по которому он опознал этот мир еще в первую минуту.

— Витя, — сказала она. — Пря тебя пометила. Знаешь, что это значит?

— Что мне теперь контуры по всему городу тянуть, — он усмехнулся. — Работенки непочатый край.

— Нет. — Она смотрела серьезно, по-взрослому. — Это значит, она тебя узнала. Она тебя не просто так сюда дернула. Отмеченных вызывают. Старшина говорит — за последние сто лет ты третий.

Витя перестал жевать.

Вызывают. То есть та тихая белая вспышка снизу вверх, что сняла его с опоры в Тольятти, — это был не сбой, не пробой, не несчастный случай. Это был звонок. Кто-то — или что-то — набрало его номер.

Он посмотрел на светящийся след на руке. На башню за окном, в брюхе вечной тучи.

— А двое предыдущих? — спросил он. — Которые до меня. Они где теперь?

Пелагея отвела глаза.

И Витя понял, что это уже совсем другая история. Та, в которой одним заземлением не отделаешься.