Если комикс — не книга, то Шекспир тоже не литература

В книжном магазине есть специальная полка. Она всегда немного в стороне — за детективами, под фантастикой, иногда вообще в углу рядом с сувенирами. «Графические романы», написано на табличке. Потому что слово «комикс» там писать стыдно. Будто непристойность какая-то.

Ну-ну.

Давайте по-честному: три четверти людей, которые смотрят на эту полку с лёгким превосходством во взгляде, последний раз открывали что-то серьёзное году в 2015-м. А «Хранители» Алана Мура — это 416 страниц плотного текста, сложнейших аллюзий, политического анализа, который до сих пор разбирают на университетских курсах. Но нет. Картинки же. Значит, несерьёзно. Значит, не книга.

Вот тут мне хочется задать вопрос.

Что вообще делает книгу книгой? Обложка? Есть у комикса. Страницы? Тоже есть. Текст? Полно текста — диалоги, подписи, внутренний монолог персонажей, авторские ремарки. История? Да, и история иногда такая, что какой-нибудь «Мастер и Маргарита» нервно курит в сторонке — образно говоря, не буквально, конечно. В общем, формальные признаки налицо. Но что-то всё равно мешает приравнять «Мауса» к «Войне и миру». Что именно — и есть настоящий вопрос.

Аргумент первый, который приводят противники: «В книге должно быть только слово. Слово — это и есть литература». Красиво. Только вот незадача: когда Гомер пел «Илиаду» под аккомпанемент, это тоже было «только слово»? Когда средневековые рукописи украшали миниатюрами настолько детальными, что их изучают отдельно от текста — это не книги были? Японские рукописи эпохи Хэйан сочетали каллиграфию и рисунок как единое высказывание, и никому тогда не пришло в голову объявить их «несерьёзными». Граница между «книгой с иллюстрациями» и «комиксом» куда более зыбкая, чем нам хочется думать. Честно говоря — она практически не существует.

Второй аргумент: «Комиксы — для детей». Хорошо. «Сага» Брайана К. Воана — для детей? Там секс, война, расизм, наркотики и одна из самых честных историй о родительстве, какую мне доводилось читать. «V значит Вендетта» Мура — политический манифест в картинках, повлиявший на реальные протесты в десятках стран. «Маус» Арта Шпигельмана — про Холокост, глазами выжившего, через метафору мышей и кошек. В 1992 году «Маус» получил Пулитцеровскую премию. Специальную — потому что обычная номинация под него не подходила категориально. Это была первая графическая работа-лауреат. Комитет помялся, почесал затылок и всё-таки дал. Потому что не дать было бы просто неприлично.

Теперь о Шекспире. Знаете, в чём ирония? Пьесы в его время считались низким жанром — развлечение для черни, для трактирных завсегдатаев, которые стояли в партере и жевали орехи во время монолога Гамлета. Элита ходила в оперу. Серьёзная публика читала латинских авторов. Шекспир — это был попкорн своего времени. Массовое. Коммерческое. Рассчитанное на широкую аудиторию с невзыскательным вкусом. Сейчас смешно — но механизм работает одинаково в любую эпоху: сначала что-то объявляют несерьёзным, потом ждут лет сто, потом включают в программу университетов.

Тот же путь проходил роман. Да, обычный роман. В XVIII веке роман был жанром для прислуги и барышень с расшатанными нервами. «Дон Кихот» — пародия на рыцарские романы, то есть изначально высмеивал уже низкий жанр. Флобер когда писал «Мадам Бовари», это было скандально. Потом — Нобелевская премия, программа средней школы, экранизации. Жанры не рождаются академическими; их делают академическими постфактум, когда признавать невозможно стало бы уже совсем стыдно. Комикс сейчас — примерно там, где роман был в 1750 году.

И вот что интересно с точки зрения чисто технической. Комикс требует специфической грамотности — нет, правда. Это не «картинки с подписями», которые понимает любой. Здесь работает логика монтажа: между кадрами — пропущенное время, которое читатель достраивает сам. Угол обзора, крупность плана, пустота между панелями — всё это несёт смысл. Скотт Макклауд в своём трактате «Понимание комикса» (который сам выполнен в формате комикса — метаирония чистейшей воды) показал: работа с пространством между кадрами требует активного участия читателя больше, чем проза. В прозе автор прописывает всё. В комиксе — предлагает. Читатель домысливает. Это ближе к поэзии, чем к роману — если уж проводить аналогии.

Есть ещё один момент, который почему-то забывают. «Персеполис» Маржан Сатрапи — автобиография иранской девочки, пережившей Исламскую революцию. Книга переведена на 25 языков. Входит в программы по истории Ближнего Востока во французских лицеях. В некоторых американских школах её запретили — что само по себе лучшая рекомендация из возможных. Запрещают только то, что работает, что задевает, что заставляет думать. Плохие книги не запрещают. Плохие книги просто забывают.

«Персеполис» не забывают.

Так что вот мой ответ, и я не стану делать вид, что ситуация сложнее, чем она есть: да, комикс — это книга. Другая книга. Книга, которая использует язык изображения так же осознанно, как роман использует язык слова. Называть комикс «не книгой» — примерно то же самое, что называть кино «не искусством» на том основании, что там нет статичных полотен. Или объявлять джаз «не музыкой», потому что слишком громко и непредсказуемо. В общем, дело вкуса — но не факта.

Факты говорят иное. И факты, в отличие от снобизма, не стареют.