Эпилог, которого не было: Последняя встреча на Патриарших

Прошло много лет с той поры, как Воланд и его свита покинули Москву. Город изменился неузнаваемо: там, где стояли деревянные домики, выросли башни из стекла и бетона, а трамваи уступили место поездам, несущимся под землёй.

Но Патриаршие пруды остались прежними. Те же липы, та же скамейка, тот же закат, окрашивающий воду в цвет расплавленного золота.

На скамейке сидел старик. Он был очень стар — настолько стар, что казался вырезанным из древнего пергамента. Глаза его, однако, сохранили ясность, и в них горел огонь, который не могли потушить ни годы, ни страдания.

Это был Иван Николаевич Понырев, бывший поэт, ныне профессор истории. Каждый год, в полнолуние, он приходил сюда и ждал. Чего ждал — он и сам не мог бы объяснить.

— Здравствуйте, Иван Николаевич, — раздался голос рядом.

Старик вздрогнул и обернулся. На скамейке, в том самом месте, где когда-то сидел Берлиоз, расположился человек в сером костюме. Лицо его было самым обыкновенным — из тех, что забываются мгновенно. Но глаза... Глаза были разные: один карий, тёплый, почти добрый; другой — чёрный, как бездна между звёздами.

— Вы... — прошептал Иван Николаевич. — Это вы...

— Я, — просто ответил незнакомец. — Или, если угодно, не совсем я. Время меняет всех, даже тех, кого оно, казалось бы, не касается.

Воланд — а это был, несомненно, он — выглядел иначе. Исчезла надменность, исчезла ирония. В лице его появилось нечто похожее на усталость.

— Зачем вы вернулись? — спросил Иван Николаевич.

— А разве я уходил? — Воланд улыбнулся, и на мгновение в улыбке этой мелькнуло прежнее. — Я всегда был здесь, Иван Николаевич. Просто вы не могли меня видеть. Или не хотели.

Он помолчал, глядя на воду пруда.

— Знаете, что самое удивительное в вашем мире? Не то, что люди совершают зло — это как раз понятно и объяснимо. Удивительно то, что они продолжают совершать добро. Вопреки всему. Вопреки логике, вопреки выгоде, вопреки инстинкту самосохранения.

— Мастер... — начал Иван Николаевич.

— Мастер обрёл покой, — ответил Воланд. — Тот покой, который заслужил. Он пишет. Не роман о Пилате — тот закончен навсегда. Он пишет другое. Что-то о любви, о вечности, о том, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

— А Маргарита?

— Маргарита с ним. Она всегда будет с ним. Это и есть их вечность — быть вместе. Такая простая вещь, и такая недостижимая для большинства.

Иван Николаевич почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он не плакал много лет — с тех пор, как похоронил жену, с тех пор, как понял, что всё, написанное им в молодости, было пустой болтовнёй.

— Я так и не стал настоящим поэтом, — сказал он.

— Вы стали кем-то большим, — возразил Воланд. — Вы стали свидетелем. А свидетель важнее поэта, потому что поэт может солгать, а свидетель — нет. По крайней мере, настоящий свидетель.

Он встал со скамейки. Солнце уже почти скрылось за домами, и тени стали длинными, как воспоминания.

— Я пришёл попрощаться, Иван Николаевич. Не навсегда — навсегда не бывает. Но надолго. Ваш мир вступает в новую эпоху, и в этой эпохе мне нечего делать. Зло, которое творят люди, стало таким мелким, таким скучным... Даже наказывать его неинтересно.

— А добро?

Воланд остановился.

— Добро, — повторил он задумчиво. — Добро стало тихим. Незаметным. Оно прячется в мелочах — в стакане воды, поданном умирающему, в слове утешения, сказанном отчаявшемуся, в руке, протянутой падающему. Его почти не видно, но оно есть. И пока оно есть — ваш мир будет существовать.

Он сделал ещё шаг и вдруг обернулся.

— Передайте привет Бездомному. Тому, который всё ещё живёт внутри вас. Скажите ему, что Мастер им гордится.

И исчез. Просто исчез — как будто и не было. Только лёгкий запах серы остался в воздухе, да и тот мог быть просто выхлопом проезжавшей машины.

Иван Николаевич долго сидел на скамейке, глядя на воду. Потом достал из кармана потрёпанную тетрадь — ту самую, в которой много лет назад записывал свои стихи — и написал одну строчку:

«Он не заслужил света, он заслужил покой».

А потом, подумав, дописал:

«И это было справедливо».

Полная луна поднялась над Москвой, и в её свете пруды казались серебряными. Где-то в городе играла музыка, смеялись люди, жизнь шла своим чередом.

А на скамейке у Патриарших прудов старик смотрел на луну и улыбался. Впервые за много лет ему не было страшно. Впервые за много лет он знал: всё будет так, как должно быть.

Рукописи не горят. И истории не кончаются — они просто переходят из одних рук в другие, от одного рассказчика к другому, из века в век.

Это был конец. И это было начало.