Экспертиза мадлен: что на самом деле спрятано в самой знаменитой булочке мира

Давайте начнём с неприятного. Большинство тех, кто вздыхает «ах, Пруст», дальше первого тома не продвинулось. Многие — и до него не добрались. Я не осуждаю (сам однажды застрял где-то на сто сороковой странице и два года делал вид, что просто взял паузу). Но 18 ноября исполняется ровно сто четыре года с тех пор, как Марсель Пруст ушёл из жизни в Париже, и пора выяснить: за что нам всем достались эти три тысячи страниц?

Мадлен.

Теперь о главном — о булочке. Рассказчик макает печенье в липовый чай, и вкус вдруг выдёргивает из него целое детство: Комбре, тётушку Леони, сад, где цвёл боярышник. Дальше уходит ещё несколько тысяч страниц на то, чтобы всё это размотать. Красиво. Только вот в черновиках никакой мадлен не было: сначала Пруст взял сухарик, поджаренный хлеб, и лишь потом передумал — видимо, сообразил, что ракушка из теста выглядит выразительнее. Так что редактура существовала уже в 1909-м. Вывод неожиданный и, пожалуй, честный: миф придумал не вкус, а выбор слова. Любому, кто пишет, стоит запомнить.

Теперь представьте издателя. Год 1912-й, на столе рукопись размером с кирпич, а герой на тридцати страницах ворочается в постели перед сном. Издатель Оллендорф отказал фразой, которая ушла в анекдот: он, дескать, может быть, и туповат, но не понимает, зачем человеку тридцать страниц, чтобы описать, как он переворачивается с боку на бок. «Нувель ревю франсез» тоже отказала; Андре Жид, говорят, лишь бегло пролистал рукопись, а потом всю жизнь называл это одной из самых серьёзных своих ошибок. Пруст заплатил за публикацию «В сторону Свана» из собственного кармана — издательство Грассе, 1913 год. А в 1919-м получил Гонкуровскую премию, причём за второй том. Месть, поданная холодной, с корицей.

Работал он так, что любая санитарная инспекция схватилась бы за голову. Спальня на бульваре Османн обита пробкой — от шума; окна наглухо; астма, порошки, дымящиеся фумигации; писал в постели, по ночам, обложившись подушками. Экономка Селеста Альбаре носила ему кофе с молоком и терпела всё остальное. А потом начиналось самое интересное: к гранкам он приклеивал бумажные полоски с вставками, полоски разворачивались гармошкой, и наборщики, если верить мемуаристам, готовы были плакать. Книга росла, как плесень в сыром подвале: неудержимо, но с каким-то даже уважением к себе.

Наука догнала писателя лет через восемьдесят. Запахи действительно связаны с теми отделами мозга, что отвечают за эмоции и память, — потому ароматы детского лета выбивают нас из колеи быстрее любой фотографии. Журналисты назвали это «эффектом Пруста», и название прижилось. Но куда любопытнее другое. Исследователи памяти говорят о реконсолидации: каждый раз, когда мы что-то вспоминаем, воспоминание записывается заново, слегка искажённое. Пруст понимал это без всяких томографов. Прошлое у него не лежит на полке, как банка варенья; его собирают заново — и каждый раз получается чуть иначе.

А теперь про вас. Телефон, подлец, в начале каждого утра подсовывает снимок «пять лет назад»: вот вы на пляже, вот чей-то день рождения. Приятно? Допустим. Но Пруст назвал бы это произвольной памятью — той, что вызывается по команде и потому плоская, мёртвая, как открытка. Настоящее, считал он, приходит само и без спроса: от скрипа половицы, от запаха мокрого камня, от вкуса булки (кому какая). Нельзя нажать кнопку и получить потрясение. Вся индустрия ностальгии работает против этой мысли, и, честно говоря, пока выигрывает.

Но не память одна. Любовь у Пруста — это слежка в стиле лучших детективных агентств. Сван годами сходит с ума по Одетте, а в финале изумлённо признаётся, что потратил лучшие годы на женщину, которая даже не в его вкусе. Рассказчик ревнует Альбертину так, что превращает её в узницу собственной квартиры (современный читатель назвал бы это словом, которое в паспорте не пишут). Листайте чужие сторис в три часа ночи? Вам знакома эта территория. И салоны Вердюренов, где все изображают утончённость, — это же ровно то, что мы делаем в соцсетях, только без фильтров и с шампанским.

Интересно, как его читали у нас и как над ним смеялись у них. Адриан Франковский перевёл «По направлению к Свану» на русский ещё в 1927 году, когда в стране занимались совсем другими вещами. Набоков ставил роман в первый ряд прозы двадцатого века, рядом с «Улиссом» и «Превращением». А «Монти Пайтон» в 1972-м устроили в эфире «чемпионат по пересказу Пруста за пятнадцать секунд» — с купальниками и дикими прыжками. Алену де Боттону хватило наглости написать в 1997-м книгу «Как Пруст может изменить вашу жизнь» — и она разошлась тиражами, о которых сам Пруст при жизни мог только мечтать. Вот вам и «нечитаемый» классик.

Как читать его, не сойдя с дистанции? Не залпом. Двадцать страниц на ночь, как таблетку. Не гнаться за сюжетом (его там, по правде говоря, немного: человек вспоминает и пишет, а на последней странице понимает, что именно об этом и надо было написать). Фразы длинные, да; одна тянется на полстраницы и держится на запятых, как канатоходец на шесте; но стоит приноровиться к ритму, и они начинают качать, как вагон ночного поезда.

И напоследок. Мадлен — это просто булка. Остальное — вы: ваш запах мокрой шерсти в прихожей, бабушкин голос из кухни, одна музыкальная фраза, после которой хочется сесть на пол. Пруст не требует, чтобы мы прочли все семь томов. Он требует другого: хоть раз по-настоящему вспомнить. Не пролистать — вспомнить. Попробуйте на этой неделе. Только печенье возьмите нормальное.