Эгретка, или Как я на одной свадьбе единственной женщиной побыть хотела

Выделяться я любила всегда. Тихо, по-женски — не локтями, а, знаете ли, поворотом головы. Другая войдет в комнату, сядет и сидит себе, как комод: красивый, дорогой, добротный, а все же комод. А я так не умею. Мне надо, чтобы вошла — и чтоб у кого-нибудь над стаканом ложечка замерла.

И погорела я на этом. На одной свадьбе.

Племянница моя, Мурочка, выходила за инженера. Инженер был солидный, с окладом, с кашлем и с маменькой — и маменька эта, Серафима Генриховна, уже на смотринах оглядела меня так, будто прикидывала, за сколько меня можно сдать в комиссионный. С этого все и пошло.

«Нет, — сказала я себе дома, перед зеркалом. — Нет».

К мадам Жанетт, что на Караванной, я пошла пешком — беречь гривенник на извозчике, чтобы потом не считаться с собой за шляпу. Логика, конечно, дамская; я свою логику знаю и не спорю с нею — себе дороже.

Мадам Жанетт, надо вам сказать, никакая не Жанетт, а Прасковья Фоминична, и французского в ней ровно на вывеску. Но руки золотые, а язык — тот и вовсе из чистого серебра. Она усадила меня, обошла кругом, пощелкала языком и вынесла — на вытянутых руках, как икону, — шляпу. И на шляпе — оно. Перо. Эгретка. Белая цапля, вздернутая к небу, трепещущая от одного моего дыхания.

— Вот, — сказала мадам Жанетт тихо, будто в церкви. — В таком у генеральши Брыкиной на Пасхе весь притвор обомлел.

Брыкина. Ну знаете. Против Брыкиной я ничего не имею, но и под Брыкину ложиться не намерена.

— А подороже чего нет? — спросила я. Вырвалось само. Так и стоит у меня в ушах мой собственный голос — глупый, гордый.

Подороже нашлось. Разумеется. Четырнадцать рублей. Потом — с подбоем из тюля — двадцать три. Я торговалась не из скупости, а из достоинства: мне надо было, чтобы вещь стоила ровно столько, сколько я вешу в этом городе. Сошлись на двадцати одном. Домой я летела, прижимая коробку к груди, и прохожие, кажется, расступались. Или не расступались. Кто их считал.

А ночью пришел ужас.

Лежу я, значит, в темноте — и вдруг как ножом: а что, если у кого еще такая? Что, если войду я в этой моей цапле, вся в предвкушении замерших ложечек, — а навстречу мне из угла, из-за фикуса, кивает мне такая же белая голова? И вторая. И третья.

Села я на постели. Сердце — не то чтобы сжалось, а так, дернулось под ребром, неприятно, как будто кто леску потянул.

И тут меня осенило. По-настоящему, с потолка.

«Дура ты, — сказала я себе ласково. — Все напялят перья. Все до одной будут цапли. А истинная тонкость, — тут я даже привстала от восторга, — истинная тонкость в простоте. Войду без ничего. Гладко. Скромно. И среди всего этого птичника я одна буду — человек».

Логика, повторяю, дамская. Но ночью она сверкает, как бриллиант.

Перо я спрятала в шкаф, к зимнему. Поплакала немножко над двадцатью одним рублем — без слез плакать я не умею, деньги все-таки, — и успокоилась. И наутро пошла на венчание в скромнейшей своей шляпке, серенькой, прошлогодней, с одной линялой ленточкой. Святая простота.

В церкви было тесно, свечи, пахло воском и чьими-то духами.

Я вошла.

И обмерла.

Они стояли передо мной — все. Двенадцать дам. И над каждой — белая цапля. Трепещущая. Вздернутая к небу. Ровно моя. Эгретка на эгретке, целое болото, целая стая перед взлетом; и когда они, заслышав меня, повернули головы — головы эти качнулись разом, в лад, и перья колыхнулись, как от ветра над осокой.

Оказалось, картинку-то все срисовали из одного «Модного света». Мартовский номер. И Брыкина оттуда. И мадам Жанетт оттуда.

Секунду — одну сладкую секунду — я праздновала. Я была права! Я одна, единственная, без пера, без птицы, гладкая и строгая, как мысль. Я выделялась. Я торжествовала. У меня даже ложечка в душе замерла.

А потом ко мне подплыла Серафима Генриховна, оглядела мою серенькую ленточку, мою честную бедную головку — и, наклонившись, сказала теплым, участливым шепотом:

— Голубушка, а вы ведь из прислуги, да? Вы уж, душенька, тогда шубки в передней поприглядите. А то народ чужой ходит.

Перо мое белое так и висит в шкафу. К зимнему. Вынимаю иногда, глажу. Красивое перо. За двадцать один рубль побыть человеком — оно, пожалуй, и недорого. Только человека во мне в тот день никто, кроме меня самой, так и не разглядел.